Он сел на свое место, как и в любое другое утро. Я снова была невидима для Кайли, когда она полностью сосредоточилась на Ронане и занялась его обустройством. Не могло быть более очевидным, что она ждала, чтобы сделать это, пока он не пришёл. И действительно, сколько вилок ему нужно? Я намазала маслом кусок тоста и проигнорировала сцену, пока она говорила с ним по-русски.

— Чай. Тогда убирайся к чертовой матери из моего дома.

Мой нож для масла дрогнул на долю секунды. Это «Ты уволена!» может посоперничать с «Учеником».^[105]Кайли бросила на меня враждебный взгляд, словно это была моя вина, быстро налила Ронану чаю и выбежала из комнаты.

— Ты серьезно позволяешь людям так с тобой разговаривать? — прорычал Ронан, его сердитый взгляд был направлен на меня.

Я старалась не смотреть на него, как на Медузу.

— Например, как?

— Не играй со мной в игры, — его гнев раздражал мою кожу. — Она практически назвала тебя шлюхой.

Тот факт, что он вел себя так, словно ему не все равно, накрыл меня зудящей волной разочарования, но если бы я не сдержала все свои чувства, я боялась, что взорвусь, как Хиросима.

— Тебе нравится называть меня шлюхой, — равнодушно ответила я. — И ты сказал мне, чтобы я не покровительствовала твоему персоналу. Я просто делала то, что ты мне сказал.

С рычанием он схватил мое лицо и повернул его к себе. Я не сопротивлялась, но и не хотела встречаться с ним взглядом. Зрительный контакт превращал меня в камень, а затем в трещину прямо посередине.

— Если ты пытаешься угодить мне прямо сейчас, то делаешь все неправильно.

— Просто скажи мне, что бы ты хотел, чтобы я сделала в таких ситуациях, и обещаю, что в следующий раз сделаю лучше.

— Ты можешь начать с того, что не будешь притворяться, будто тебе насрать.

Когда он грубо отпустил меня, я быстро вернулась к своей тарелке. Я знала, что он говорил о прошлой ночи, но прикинулась дурочкой.

— Меня не волнует, что твой персонал думает обо мне.

— Клянусь Богом, Мила.

Он выхватил вилку из моей руки и положил ее рядом со всеми пятью своими.

Перебирая множество блюд на столе, я спросила:

— У тебя есть арахисовое масло? Я предпочитаю арахисовое масло на тосте.

— Ты не будешь есть, пока мы не поговорим о вчерашней ночи.

Нет. Я не хочу этого разговора. Одна только эта мысль взбудоражила мое самообладание и раздула эмоционального демона в груди, который схватил меня за горло. Я не дам этому человеку больше ни слезинки.

Его телефон зазвонил, и пока он вытаскивал его из кармана и нажимал игнорировать, я наклонила тарелку, чтобы заглянуть внутрь, нахмурившись при виде меда.

— Почему бы нам просто не устроить вечеринку и не раздавить пчел на завтрак?

— Хватит. Чертов. Блюд.

Он был близок к тому, чтобы снова вышвырнуть меня с собаками.

— Я не люблю сухие тосты, — сказала я, продолжая изучать. — Серьезно, без арахисового масла? У тебя есть бюджет или что-то в этом роде?

Одним спокойным движением руки весь двенадцатиместный стол накренился на бок, сметая стулья на своем пути. Тарелки и столовое серебро заскользили по дереву и застучали по мраморному полу. Грохот сотряс мои кости, смывая онемение внутри меня горячей волной негодования.

Вот и закончился мой завтрак.

Мой пылающий взгляд скользнул к Ронану, чтобы увидеть, что у него хватило наглости откинуться на спинку трона и поправить пиджак.

— Мне кажется, ты затаила обиду, kotyonok. Теперь ты уже не такая альтруистка, не так ли?

Жар лавиной обрушился на мое тело.

— Ты тот, кто говорит, — огрызнулась я и вскочила на ноги. — Единственная причина, по которой я здесь, заключается в том, что ты зол на моего отца.

— Сядь на хрен.

— Ты сядь!

Он даже не встал. Он сидел совершенно невозмутимый, будто только что не разрушил комнату и мое хорошее настроение.

Постукивая пальцем по подлокотнику, он мрачно произнёс:

— Твой отец последняя причина, по которой ты все еще здесь.

Я была слишком неуравновешенна, чтобы понять, что он имел в виду. Замешательство только разожгло в нем еще больше гнева.

— Тебе не следовало увольнять Кайли, — холодно сказала я ему. — Она оценит твою уклончивость и персиковые смайлики больше, чем я когда-либо.

— Она сука и манипулятор. И мне не понравилось, как она с тобой разговаривала.

— Пожалуйста, — сказала я, отворачиваясь от него. — То, что она сказала, было менее оскорбительно, чем то, что ты говорил мне.

— Хочешь, чтобы я извинился и за это тоже?

Я повернулась к нему лицом.

— Я хочу, чтобы ты меня отпустил!

Моя грудь тяжело вздымалась в наступившей тишине. Слишком поздно я поняла, что смотрю ему в глаза, в голубые и непоколебимые. Я почувствовала, что превращаюсь в камень. Трещины пронизывали мою решимость, раскалывая гнев и затопляя густые эмоции, которых я не хотела. Боль вернулась в мою грудь так сильно, что слезы прожгли себе путь на поверхность.