Его глаза вспыхнули, затем чувство наполненности охватило меня, когда он погрузил один палец внутрь меня. Удовольствие воспламенилось, фитиль загорелся в моей крови. Он держал палец неподвижно, и я попыталась покачнуться, но его хватка вокруг бедра была неподвижной.

— Имя? — настаивал он.

Я покачала головой, ненавидя эту игру. На кончике языка у меня вертелось «Николас», но когда он убрал свой палец, а затем с силой вонзил в меня два, я подавилась им, и неохотно вышло как:

— Нико.

Дрожь прошла сквозь меня, когда его рот нашел мой клитор, облизывая и посасывая, в то время как его пальцы входили и выходили из меня, снова и снова. Он делал это так неторопливо, время от времени издавая глубокие звуки удовлетворения.

Он не торопился, замедляясь, когда давление нарастало, сводя меня с ума, пока «пожалуйста», не сорвалось с моих губ. Затем его пальцы согнулись внутри меня, пламя становилось все горячее.

Когда он снова замедлил движения, я в панике затрясла головой, вцепившись руками в его волосы. Я не знала, во что превратилась, но все, на чем я ловила себя, было повторное «пожалуйста», снова и снова. В конце концов он дал мне то, чего я жаждала. Его движения были твёрдыми, он двигал пальцами быстрее, сильнее, пока не осталось ничего, кроме глубокого, горячего давления.

Его темный взгляд нашел мой.

Моя последняя мысль перед окончательным «пожалуйста» покинула мои губы, и давление взорвалось в моих венах, как в аду: он любит, когда его умоляют. Огонь рассеялся в томном тепле, распространяя покалывание по всему телу.

Когда я лежала, прислонившись к островку, расслабленная, пульсирующая вокруг его пальцев, он только целовал мою внутреннюю часть бедра и продолжал медленно двигать ими туда-сюда, пока это не прекратилось.

Я прерывисто вздохнула, запустив пальцы в его волосы, не готовая отпустить их. Это была единственная часть его тела, к которой я могла прикоснуться.

Это первый оргазм, который я когда-либо испытывала с мужчиной, и мне неприятно признавать это за свое будущее здоровье, но это была самая захватывающая вещь, которую я когда-либо испытывала.

Когда его руки пробежались по моим бедрам, на поверхность вышли нервы.

Хотел ли он, чтобы я ответила взаимностью?

Или ожидал секса?

Когда я села, меня охватила робость, и когда он оперся руками о стойку и встретился со мной взглядом, я была уверена, что он все видит.

Он даже галстук не снял, пока я сидела перед ним голая. После того, как жар спал, все это казалось еще более непристойным.

— Теперь ты будешь звать меня Нико. Больше никакой ерунды с Николасом.

Я нерешительно кивнула. Все мои желания все еще отдавались эхом на кухне, его слова резали их острым ножом.

Я не знала, чего ожидала тогда, но знала, что он не повернулся ко мне спиной, не вышел из дома и не закрыл за собой дверь.

Я выдохнула, падая на островок.

Merda.

Я была слишком самонадеянной.

ЕЛЕНА

Тиканье часов привлекло мое внимание, когда я соскользнула с островка. Я была помолвлена с Нико всего один час, но уже чувствовала себя вывернутой наизнанку, будто он украл несколько моих слоев, и я никогда не получу их обратно. Я знала, что приняла правильное решение не отдавать ему каждую частичку себя. Если бы я это сделала, случилось бы неизбежное, и я стала бы только пылью под его ногами, пока он управлял преступным миром Нью-Йорка.

Я провела пальцем по краю его стакана с виски, ощущая прохладу кондиционера на своей обнаженной коже. Я облокотилась на стойку и потягивала виски, надеясь, что это заглушит раздражающее ощущение его щетины на моей шее, надеясь, что это заставит его чистый, мужской запах исчезнуть из моего носа. Но этого не произошло.

Когда до моих ушей донесся звук открывающейся двери гаража, я обернулась на шум. Я подумала, не оставит ли он меня здесь одну, но когда не услышала, как заработали двигатели, то решила, что он просто возится со своими машинами.

Я выпила остатки теплого виски и поставила стакан на стойку, но прежде чем успела уйти, мой взгляд упал на какие-то бумаги. Меня охватило сомнение, но я сделала шаг вперед и схватила верхний лист бумаги двумя пальцами.

Я смотрела на данные личного банковского счета моего жениха, мое сердце билось в противоречии. Колебание от неправильности моих намерений. И все же я почувствовала надежду на отпущение грехов, какой бы маленькой она ни была.

Эта жизнь, в которой я родилась, может быть темной, но она была прозрачной. Коза Ностра являлась лишь откровенной версией политических улыбок внешнего мира. Я знала этот мир, знала его тьму, его свет. И знала, что я хорошая, но иногда даже у хорошего есть свои тени.