— Наверное, что-то связано с портом, — бормочет Беппе себе под нос.

Мои глаза сужаются.

У Джанни и Тони Кастеллано было неплохое соглашение. Тони позволял Джанни проводить через свой порт пару незаконных грузов, а Джанни платил ему за это щедро. Саверо всегда открыто говорил, что хочет большего, на самом деле он хотел контрольный пакет, хотя никто из нас так и не понял зачем. Именно поэтому Кастеллано здесь. Другого объяснения нет. И от того, что Саверо, унаследовав меня как своего нового консильери, даже не посчитал нужным ввести меня в курс этого дерьма, меня бомбит еще сильнее.

— Да, наверное, ты прав, — признаю я. — Хотя это все равно не объясняет, почему пригласили всю его семью.

Церковь начинает стихать, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть священника, идущего в нашу сторону с опущенной головой. Я уже собираюсь сделать то же самое, когда ощущаю враждебный взгляд, прожигающий мне висок. Чувство не новое, большинство людей меня ненавидит, но уж точно не то, чего я ожидал на похоронах Джанни.

Я ищу того, кому принадлежит этот взгляд, и мне приходится моргнуть дважды, чтобы убедиться, что я вижу правильно.

Такого я точно не ожидал.

Совсем не ожидал.

Одна из младших девушек Кастеллано смотрит на меня так, будто хочет разорвать тупым лезвием. Я поддаюсь желанию уставиться в ответ, и это, похоже, злит ее еще больше. Ее губы полные, но плотно сжатые, а руки крепко скрещены на груди, длинные пальцы с черными ногтями отстукивают ритм по гладкой коже цвета алебастра. Я медленно провожу по ней взглядом, наслаждаясь ее явной яростью. Она сидит, закинув одну ногу на другую, и на ней длинное черное атласное платье, которое раскрывается на середине бедра.

Мой взгляд медленно поднимается по ее телу обратно к глазам. Я не могу точно определить их цвет, потому что они сведены в узкие щелки, но, когда она моргает, я успеваю уловить вспышку зеленого. Ее волосы цвета воронова крыла, длинные и заколотые на один бок. Это именно те волосы, которые я бы обычно обвил вокруг своего кулака.

Она катастрофически красива, и это бесит, потому что сегодня меньшее, что я могу сделать, — это полностью сосредоточиться на памяти о Джанни, человеке, который фактически воспитал меня как собственного сына, а не на этой разъяренной красотке, которая по какой-то неизвестной причине вонзает в меня свои метафорические иглы.

Резкий тычок локтем в ребра дает понять, что служба вот-вот начнется. Уголок моих губ чуть дергается вверх, и ее глаза сужаются еще сильнее. Затем, собрав в кулак нечеловеческую силу воли, я поворачиваюсь обратно к священнику.

Однако мое внимание притворно. Я не могу отделаться от образа этих кошачьих глаз, впивающихся осколками в мою кожу, отчего даже мой сшитый на заказ костюм кажется колючим и неудобным.

Да что с ней не так?

В моей работе я раздражаю много людей. Но очень немногие имеют смелость показать это так открыто.

А у меня почему-то чувство, что эта девчонка сможет составить мне настоящую конкуренцию. И, блядь, как же я готов к этой гонке.

Контесса

Три года назад

Фед что-то говорит мне, но я его не слышу. Я смотрю, как ноги в кроссовках Nike без усилия двигаются по экрану, и каждый удар ритма поднимает волну энергии, которая проходит вверх по ногам танцовщиц, охватывает сильные бедра, скользит по изящным рукам и растворяется в их текучих глазах.

Вот оно. Это ощущение единения с музыкой, с самим ритмом.

Когда я вижу такую гармонию, я не могу сосредоточиться ни на чем другом. Даже на голосе моего лучшего друга, который, я уверена, в миллионный раз за сегодняшний день пересказывает историю о том, как его троюродный брат чуть не умер в классе.

Значок паузы заполняет экран, и я прикусываю язык, прежде чем перевести взгляд на Федерико.

— Ты ведь не услышала ни слова, да? — тянет он монотонным голосом.

Я приподнимаю бровь.

— Ты говорил, что Раффа ударили стулом, но другого парня оставили всего на пол часа после уроков, поэтому его папа ворвался в школу, пригрозил этому парню и его семье и выгнал учителя с работы. — Я задерживаю дыхание и молюсь, чтобы он согласился, потому что, черт возьми, я ведь не услышала ни слова.

Он кривит губы и щелкает пультом в сторону экрана, возвращая в движение танцующие ноги.

Я подтягиваю лодыжки к себе, прижимая их к заднице, чтобы они перестали дергаться. Со мной это всегда так. Стоит только услышать хоть какой-то звук музыки, и хоть убейте, я не могу, усидеть на месте. Но сейчас я сижу на высоком стуле у барной стойки на кухне Федерико, закинув ноги на сиденье, и слишком увлечена танцорами на экране, чтобы терпеть и сползать со стула.

Шорох отвлекает меня от экрана телевизора.

— Контесса! Buongiorno!1