Вместо того чтобы упрекнуть нас за пятно, которое останется, Аллегра вскакивает и выбегает из комнаты. С лестницы доносится голос папы, он кричит что-то бессвязное, а Тесса в замешательстве вопит в ответ. В дверь спальни обрушиваются удары кулаков. Новые крики и рыдания поднимаются по всему дому.

Дрожь Бэмби пробирается сквозь диванные подушки.

— Что происходит? — шепчет она.

Я заставляю себя выглядеть спокойной, когда опускаю взгляд на нее.

— Все будет хорошо. Просто подожди здесь. Я сейчас вернусь.

Ее глаза расширяются от ужаса, пока я ставлю газировку на столик и мягко похлопываю ее по плечу. Я не хочу оставлять ее одну, но мне нужно помочь папе.

Я поднимаюсь по лестнице и вижу, что Аллегра теперь вместе с папой колотят в дверь Трилби.

— Трилби, ты в порядке? Что это был за шум? Детка, ты в порядке? — ее голос дрожит.

— Дайте мне с ней поговорить, — кричу я, стараясь перекрыть весь этот шум. Из всех нас именно я всегда была ближе всех к Трилби. До этого момента мы были практически неразлучны. Мы почти ровесницы, поэтому у нас были одни и те же переживания и одни и те же друзья. Но ровно три недели назад все закончилось. И теперь ни моя сестра, ни я, ни кто-либо из нас уже никогда не будем прежними.

— Сера…

Другой голос заставляет меня резко обернуться, и я вижу Тессу, стоящую в дверях своей комнаты и вцепившуюся в перила. Ее лицо покраснело от слез, ее худенькие ножки дрожат.

Она озабоченно сдвинула брови.

— Она заперлась, — говорит Тесса. — Она не выходит. Папа уже час здесь.

Я коротко киваю и поворачиваюсь к тете.

— Аллегра, дай мне с ней поговорить. Уведи папу и Тессу вниз. Бэмби осталась одна, и ей нужна ты. Пожалуйста. Позволь мне попробовать.

Аллегра снова обращается к двери:

— Трилби, Сера здесь. Поговори с ней, милая, пожалуйста. Нам просто нужно знать, что с тобой все в порядке.

Я жду, пока папа, Аллегра и Тесса спускаются по лестнице. И как только они оказываются внизу, я поворачиваюсь к комнате Трилби.

Я прижимаюсь лицом к дверному косяку.

— Трил… — тихо зову я. — Трил, это я.

Тишина.

Коридор кажется душным, словно окна здесь не открывали месяцами, хотя я открывала их каждый день с тех пор как…

Воспоминание вспыхивает перед глазами. В последний раз, когда я стояла у этой двери, мама была еще жива. Трилби тогда спорила с ней, потому что не хотела идти на занятия.

И именно в тот день все случилось.

— Я знаю, что ты не хочешь ни с кем говорить, — тихо произношу я. — Но ты же знаешь, что я не просто кто-то. Это я, Трил. Сера. Ты можешь рассказать мне все. Все, что угодно.

Тихий звук прорывается из-под двери. Какое-то движение с другой стороны.

— Ты не пройдешь через это одна, — говорю я. — Мы любим тебя, и мы рядом.

Ответа по-прежнему нет, и теперь я слышу только стук собственного пульса, отсчитывающего секунды до того момента, когда может оказаться, что Трилби действительно сделала себе больно за этой дверью.

Я закрываю глаза и прижимаю ладонь к дереву.

— Я знаю, ты думаешь, что это была твоя вина, но это не так.

С другой стороны двери доносится едва слышный всхлип, будто она прижимается к ней спиной.

— Да, это была я, — ее голос надламывается. — Это из-за меня мы опоздали. Это из-за меня мы так долго стояли на красный.

Я качаю головой и опускаю лоб к двери, зажмурив глаза.

— Трилби… — мое сердце разбивается на миллион осколков. — Ты не заряжала пистолет. Ты не поднимала его на нее. Ты не нажимала на курок. Это сделали они.

Я сглатываю горький ком, застрявший в горле.

— Это сделали Марчези.

Еще три недели назад Марчези были всего лишь мафиозной семьей, существовавшей где-то далеко от нашей счастливой жизни на Лонг-Айленде. А теперь они стали частью нас. Частью истории, которую мы никогда не сможем стереть.

Я ненавижу их так, как ни одна четырнадцатилетняя девочка не должна ненавидеть. С такой яростью, что от нее ноют кости.

Когда мой разум полностью поглощает эта тьма, звук поворачивающегося замка кажется чем-то далеким, отстраненным. Поэтому, когда дверь наконец открывается внутрь, я теряю равновесие и падаю прямо в объятия сестры.

Мы крепко прижимаемся друг к другу, и моя футболка впитывает ее слезы. Когда я отстраняюсь, ее лицо бледное, а губы дрожат.

— Сера, — шепчет она, ее голос едва слышен. — Я не справлюсь.

Ледяной страх пронзает мое сердце.

— Нет, ты справишься, — настаиваю я, снова прижимая ее к себе. — Ради мамы.

Она издает беспомощный стон, похожий на жалобный звук маленького зверька, которого вытащили из гнезда еще до того, как он научился ходить.

Я всем сердцем желаю, чтобы у меня была сила стереть ее воспоминания, ее вину, но смерть мамы сломала нас всех. Эта боль сидит слишком глубоко в душе, до нее невозможно дотянуться. Ничто не способно ее унять.