За много лет до этого я уже усвоил урок, что при общении с отцом лучше никогда не показывать эмоций. Никогда не показывать свою ненависть, никогда не показывать мою любовь к чему-то.

Когда он сказал мне, что мы должны куда-то пойти, я сохранил бесстрастное выражение лица. Я не спорил. Я просто пошёл следом.

В худшем случае, он бы заставил меня убить кого-нибудь. Бывало и такое. После моего первого убийства я приучил себя не реагировать на смерть. Это случается с каждым, не так ли? Какая разница, как, если смерть все равно неизбежна? Так я говорил себе. Мне просто приходилось торопить процесс, который уже был запущен. От одного убийства к другому и еще одному, каждая новая жертва становилась просто еще одним лицом в море мириад лиц. Мне удалось научиться отстраняться от этого действия.

Это я убивал их, и все же… это был не я.

Иногда мне казалось, что я выхожу из тела, наблюдая, как я нажимаю на курок или вонзаю нож в чью-то плоть.

Это был я., и не я.

Именно поэтому я никогда не задавался вопросом, что у отца было на уме.

Но потом мы подъехали к борделю. Я понял, что это бордель, потому что солдаты заговорили. И еще по голым женщинам, дефилирующим внутри заведения. И пока мы ходили вокруг, я понял, что задумал отец.

Мне это не понравилось.

Моим знакомством с сексом стало зрелище того, как отец насиловал мать на алтаре в ее комнате. И этого было достаточно, чтобы полностью отвратить меня от этого занятия. После этого я познакомился с непристойными разговорами, в основном со стороны отцовских солдат. Это не впечатлило меня и не заставило изменить свое отношение к сексу. Именно поэтому мысль о том, чтобы заняться чем-либо в этом грязном месте, грозила мне тошнотой, к черту мое бесстрастное лицо.

Отец не поинтересовался моим мнением. Он потребовал, чтобы мадам привела женщину, а затем отвел меня в комнату, заставив раздеться. Когда девушка пришла, отец придвинул стул и наблюдал, как она безуспешно пыталась возбудить меня. В конце концов, учитывая бесполезность этого занятия, отец выгнал ее.

Я действительно думал, что испытание вот-вот закончится.

Но я ошибался.

— Ты педик, да? Вот почему ты, блядь, не можешь ответить, когда женщина прикасается к тебе, — он насмехался надо мной. — Мой сын не будет педиком, ты понял меня, парень?

Я мог только кивнуть.

Он вышел из комнаты на минуту, потом вернулся с таблеткой и заставил меня принять ее.

— Сегодня ты станешь мужчиной, — объявил он, и в комнату вошли еще две женщины. Обе, кажется, были старше… двадцати или, может быть, тридцати лет? То, что последовало за этим, было самым ужасным опытом в моей жизни. С пустыми глазами, я просто сидел там, позволяя им делать все, что угодно с моим телом. Отец тоже присоединился. Соединение. Так он это называл.

Вода все еще лилась на меня, и я рухнул на кафельный пол, дрожа от холодного воздуха.

Пожалуйста, сделайте так, чтобы это прошло!

Как бы я хотел стереть ощущение их рук на моем теле… то, как они вызывали реакцию там, где ее не было.

В ту ночь я потерял не только контроль над своим телом.

Я также потерял контроль над своим разумом.

Это продолжается.

Отец каждый раз заставлял меня сопровождать его в бордель. Я уже сбился со счета, сколько раз мы там были.

Он также познакомил меня со своим любимым занятием — оргиями.

Каждый раз, когда мы ходили в бордель, происходило событие, которое приводило к тому, что комната была полна людей, трахающихся, как кролики.

Я был там… и не был.

Постепенно это стало для меня таким же нормальным явлением, как убийство.

Это был я, и все же… это было не так.

Мое тело подчинялось, но мой разум отступал в безопасное место.

Я никогда не смогу вспомнить этих людей. Я как будто отключаюсь после каждого вечера.

И почему-то… я рад этому.

Может быть, это способ моего разума справиться с ситуацией. Я много читал о мозге и его функционировании… особенно о том, как он реагирует на травматические события.

Почему?

Потому что я боюсь. Вся моя жизнь была травмирующим событием. Сколько еще может выдержать человек? Сколько еще, пока я не сорвусь?

И я боюсь… Что если я просто… потеряю себя? Отступлю так глубоко в своем сознании, что уже никогда не вынырну. Да… Это пугает меня.

Я продолжал слышать крики весь день. Что странно, учитывая, что отца нет дома. Хотя я почти уверен, что мать, должно быть, снова сошла с ума.

Столько лет, а ей все хуже и хуже. Сейчас я даже не уверен, что ей что-то может помочь.