Дядя Джонатан рассказывал, что глаза у Никасии редкого лазурного оттенка — такого, которого не встретишь даже в водах Срединоморя. Еще бы знать, что такое лазурный… Наверное, лазурный ощущается как соленый морской ветер?

— Киллиан… Киллиан… Мальчик мой… — молодая женщина всхлипывала, пока покрывала поцелуями заплаканное лицо напротив. — Ты так вырос… Смотри-ка, Рик тоже подрос!

— Да! — Мальчик засмеялся, когда Никасия начала крутить того в воздухе. — Теперь он ест вдвое больше, чем я!

— А ты хорошо ешь?

Мальчик замялся. Больше всего в своей жизни он ненавидел ложь. А лгали ему постоянно. Может быть, поэтому в его маленьком сердце было так много ненависти?

— Я… я стараюсь.

Никасия вздохнула, поставив мальчика на пол.

— Ты должен хорошо есть, Киллиан. Чтобы вырасти таким же сильным, как твой отец.

Лицо мальчика побледнело.

— Я не хочу быть похожим на отца.

Никасия тут же прикрыла ладонью его рот и испуганно сказала:

— Никогда не говори этого вслух, Киллиан! Никогда! Ты меня понял?

Себастьян кивнул, сдерживая в себе взметнувшуюся ярость. Он не скажет… Пока не скажет.

Ему и вправду сначала стоит повзрослеть. А потом… потом он сможет говорить все-что угодно! И будет видеться с мамой каждый день! А не какие-то жалкие пару раз в полгода!

— Будешь грушевый пирог?

— Буду!

Выпечка ощущалась на языке также сладко, как материнские объятья. Себастьян любил все, что она ему готовила.

— А где Рав?

Никасия улыбнулась, проведя ладонью по белой макушке.

— Твой брат обучается в Грин-Оссе.

Глаза мальчика расширились.

— В Академии? В той самой Академии?

— Да, в той самой, — девушка рассмеялась. — Подожди, пока остынет пирог, Кил. Я совсем недавно достала его из печи.

Все было хорошо.

Нет, все было идеально. Вот только Киллиана одолевало чувство настолько неприятное, что он никак не мог избавиться от щекотки в груди.

Примерно через пять минут их счастливой болтовни, мальчик начал замечать, что руки Никасии задрожали, а голос стал каким-то нервным и прерывистым.

— Что-то не так?..

— Все в порядке, Киллиан, — в его голосе чувствовалась улыбка, но мальчик нахмурился, предчувствую беду. — Продолжай. Ты говорил об учителе Кане и.. — женщина отвлеклась, когда за окнами раздался какой-то шум. Ее руки напряглись, а затем она взяла сына на руки и сорвалась с места.

— Только не бойся, Киллиан! Все хорошо!

— Мама? — Себастьян не видел, куда его несет мать, но слышал, как под ее ногами скрипел паркет — это означало, что они еще находятся в доме. — Что случилось?

Никасия приоткрыла дверцы старого шкафа и посадила туда мальчика, вместе с псом. Рик не сопротивлялся и ввел себя послушно, только черный хвост мотался из стороны в стороны, стукая Себастьяна по руке.

— Сиди тихо! — Строго сказала она, поцеловав мальчика в лоб. — Я люблю тебя, Киллиан.

— И я тебя, мам, — прошептал тот. По лицу начали течь слезы. Он знал: все плохо. Все очень-очень плохо. Он нашел ее.

— Сиди до тех пор, пока за тобой не придет Джонатан! Ты понял меня, Киллиан?

Дверцы шкафа захлопнулись прежде, чем мальчик успел открыть рот. Протянув руку, он нащупал несколько вещей, которые пахли грушами и чем-то затхлым. “Значит шкаф” — подумал он, когда изучил полтора метра узкого пространства.

Сначала Себастьян не двигался вовсе, но спустя долгие минуты ожидания, руки и ноги начали затекать от неудобного положения, и когда мокрый нос Рика уткнулся мальчику в руку, Себастьян обнял пса и тихонечко вздохнул.

Не было слышно ни звука. Лишь его дыхание и дыхание пса. Секунды превратились в минуты, а минуты в часы… Он понятия не имел, сколько времени он уже сидел в этом страшном шкафу, но в тот момент, ожидание казалось вечностью — не меньше…

Себастьян погладил жесткую шерсть пса, пытаясь унять колотящееся сердце и расслабить мышцы. Только бы не впасть в панику! Потому что если…если…

Когда от волнения мальчик начал задыхаться, по деревянному полу раздались тяжелые шаги. Себастьян замер, молясь, чтобы эти шаги принадлежали дяде Джонатану, но тело покрылось холодным, липким потом.

Потому что он знал шаги Джонатана.

И знал походку Короля.

И сейчас это был тот самый звук…

Дверцы шкафа скрипнули, мальчик почувствовал, как его взяли за шкирку, а потом он ощутил удар. Рик громко залаял, кружась и прыгая рядом. Но больше всего пугала не боль, не лай собаки-поводыря, а жалобные, тихие просьбы его матери:

— Пожалуйста, Эдвард… Не трогай его…

— Не трогать, говоришь? — голос короля был жесток, как и вся его сущность. — Как же тогда я должен поступить с этим выродком, Ники, мм?