Я таю в поцелуе, несмотря на свое прежнее сопротивление, чувствуя, как его рука обхватывает мое горло, а язык дразнит мой. Кожаное сиденье скрипит, когда мои пальцы вцепляются в тонкую шерсть его куртки, прижимаясь ближе, несмотря на все инстинкты самосохранения, кричащие отступить.

Когда он наконец отрывается, у меня перехватывает дыхание. Его серо-стальные глаза находят мои, темные от обещания.

— Сладких снов, малышка. — Его пальцы скользят по моей шее. — Приснись мне этой ночью.

— Ты не так очарователен, как думаешь, — лгу я, пульс под его пальцами учащается.

— Ты согласишься на это свидание достаточно скоро. — Его большой палец касается моей нижней губы. — Мы не можем продолжать так мучить себя.

— Спокойной ночи, мистер Иванов. — Я отстраняюсь, прежде чем он успевает поцеловать меня снова, зная, что мое сопротивление не выдержит, если он это сделает.

Его низкий смешок сопровождает меня на выходе из машины. — Спокойной ночи, София.

Я не оглядываюсь, когда открываю входную дверь своего дома, но чувствую на себе его взгляд, пока не оказываюсь внутри. Только тогда я позволяю себе прислониться к стене, пытаясь отдышаться.

Хуже всего то, что он прав. Этот танец, который мы танцуем, не может длиться вечно. И в глубине души я точно знаю, чем это закончится.

НИКОЛАЙ

Через камеру моего телефона я наблюдаю, как София перемещается по своей квартире. На ней все еще рабочая одежда.

Система безопасности, которую она установила, неплохая, но ничто по сравнению с тем, что я установлю, когда она будет полностью моей. Пока это работает в моих интересах. Я знаю каждый код и местоположение каждого датчика.

София исчезает в своей спальне. Камера показывает, как она снимает юбку и блузку, оставляя их на полу. Мои руки сжимаются при виде того, как она падает на кровать. Она измучена.

Я жду, считая ее вдохи во время записи, пока они не выровняются и не войдут в ритм глубокого сна. Проходит двадцать минут, прежде чем я уверен, что она не пошевелится. Затем я выхожу из машины, захожу в здание и поднимаюсь на два лестничных пролета к двери ее квартиры.

Доставая инструменты из кармана, я принимаюсь за работу. Замок бесшумно поддается, и я двигаюсь по ее пространству, как тень, рассчитывая каждый шаг, чтобы избежать скрипящих половиц, которые я наметил во время своего предыдущего визита. Аромат ее духов витает в воздухе.

Дверь ее спальни приоткрыта. В тусклом свете, проникающем через окна, я вижу ее свернувшуюся калачиком фигуру на кровати, одна рука перекинута через подушку. Ее медово-светлые волосы рассыпаются по белым простыням, как жидкое золото, но я пока не вхожу.

Я прохожу по ее комнате, запоминая каждую деталь. На кухне обнаруживаю натуральный чай и полупустую бутылку дорогого красного вина. На ее кофейном столике лежит потрепанный экземпляр учебника по истории искусств, страницы которого помечены цветными вкладками.

В ее домашнем кабинете я нахожу кое-что более личное: альбом для рисования в кожаном переплете, спрятанный в нижнем ящике стола. На первой странице изображен подробный анализ моих рук во время нашей встречи в галерее, каждая мозоль и шрам запечатлены с завораживающей точностью.

Страница за страницей раскрывается ее скрытый талант: архитектурные этюды бостонских зданий и портретные этюды посетителей галереи. Но последние наброски привлекают мое внимание — мрачные сцены насилия, выполненные резкими мазками угля: фигура, падающая сквозь пространство, разбитое стекло и забрызганные кровью стены.

У моей малышки есть глубины, которые она прячет от мира. Это рисунки не простого владельца галереи. Они говорят о воспитании, о глубоком понимании насилия.

Тихий звук из ее спальни заставляет меня остановиться. Она ворочается во сне, бормоча что-то, чего я не могу разобрать. Я возвращаю альбом в точности туда, где нашел его, не оставляя никаких следов своего присутствия.

Стоя в дверях ее спальни, я наблюдаю за ней. Лунный свет выхватывает легкую морщинку между ее бровями, какой-то тревожный сон разыгрывается за закрытыми глазами.

Я подхожу ближе к ее кровати, моя тень падает на ее спящую фигуру. Шелковая ночная рубашка соскользнула с одного плеча, обнажая нежный изгиб ее груди. У меня руки чешутся проследить эту линию.

Она сдвигается, и простыня сползает ниже, обнажая большую часть ее груди. Моя рука сжимается. Пока нет. Предвкушение предъявления прав на нее сделает возможное обладание еще слаще.

Я достаю свой телефон, камера не издает ни звука, пока я запечатлеваю ее ранимую красоту: то, как ее волосы рассыпаются по подушке, словно золотые нити, слегка приоткрытые губы и изящный изгиб шеи. Каждый образ врезается мне в память, хотя мне вряд ли нужны фотографии, чтобы вспомнить каждую ее деталь.