Я долго смотрю на оружие, желая, чтобы неожиданные слезы испарились прежде, чем они успеют упасть. Ноги дрожат, когда я поднимаюсь, костяшки пальцев белеют, когда я сжимаю знакомый вес оружия.

— Ты готов уйти? — повторяю я, направляя ствол пистолета в сердце Кастро. Мы смотрим друг на друга, улыбка безошибочно вырисовывается на лице Кастро, словно он пытается передать мне свою силу.

Делаю глубокий вдох.

Извлекаю обойму из магазина и бросаю его вместе с пистолетом на пол.

— Отлично. Если ты готов уйти, тогда садись в гребаный фургон, идиот. И захвати мои блядские штаны. И сапоги тоже, — я начинаю подниматься по лестнице, топая с большей силой, чем нужно, наслаждаясь болью в поврежденной ноге. — И пистолет тоже, — бросаю я через плечо. — Он нам наверняка понадобится.

— Лейла… Лейла!

Я слышу, как Кастро копошится в подвале, когда толкаю дверь с такой силой, что она с грохотом открывается и тут же захлопывается. Затем я жду со скрещенными руками, злая, без штанов, рядом с фургоном. Через минуту Кастро выбегает из подвала с моими вещами в руках, запыхавшись, словно только что пробежал марафон.

— Лейла, что ты делаешь? — спрашивает он, когда я вырываю сапоги из его рук и начинаю надевать их, не утруждая себя джинсами.

— Я везу тебя в Тинглтаун. На что это похоже, ты, тупой, двухчленный ублюдок?

— На то, что ты бросаешь свою жизнь ради существа, которому здесь не место.

Я издаю рык и открываю пассажирскую дверь фургона, а затем поворачиваюсь к ошеломленному человеку-ящеру и выхватываю у него вещи, чтобы бросить их внутрь. Когда я снова оказываюсь перед ним, вторгаюсь в его пространство, слабый аромат желания, витающий между нами, разжигает мои вены. Кастро смотрит на меня сверху вниз, и сквозь его шокированное выражение лица пробивается маленький осколок надежды.

— Заткнись, ты, раздражающий, сексуальный, двухчленный монстр, — говорю я, подчеркивая каждое слово тычком указательного пальца в мускулистую стенку груди Кастро. — Ты сказал, что хочешь другой жизни, другого шанса. Ты рисковал всем ради шанса попасть в Тинглтаун. Так вот, угадай что, Чешуйчатый. Я тоже хочу другой жизни. И, возможно, я хочу найти ее с тобой.

Кастро задыхается, из глубины его груди вырывается мурлыкающий звук. Выражение лица смягчается, когда он окидывает взглядом мое лицо.

— Лейла, я…

— Прекрати. Прекрати. Я сейчас очень зла, и мне нужно держать это в себе, чтобы мы могли заняться злым сексом, как только найдем безопасное место для ночлега.

— Ты… похищаешь меня?

— Чертовски верно, — говорю я, топая к водительской стороне фургона. — И ты будешь играть в стокгольмский синдром, у нас будут супергорячие сексуальные игры с похищением, со вкусом Ширли Темпл, так что залезай в этот блядский фургон.

Я оглядываю капот машины и встречаю взгляд Кастро, мое сердце тает, хотя я и не хочу этого показывать. Но, думаю, он все равно это видит — огоньки возбуждения и счастья, горящие в потаенных уголках моей души. Кастро одаривает меня яркой улыбкой, радость мерцает в каждой крупинке золота, утопающего в полуночной чешуе.

Мы садимся в фургон и оставляем фермерский дом позади, покидая наши старые жизни, как сброшенные чешуйки. Вскоре мы направляемся в единственное безопасное убежище в стране, пронизанной демонами и кошмарами, страхами и подозрениями.

Или убежище.

Тинглтаун.

ЭПИЛОГ

Гумдроп

Я изо всех сил стараюсь казаться самой яркой, блестящей, сверкающей частью жизни, но быть хромым единорогом примерно так же весело, как есть соленую сахарную вату.

Это полный пиздец.

Я перепробовал все, чтобы сохранить свой рог жестким. Натирал его грязью и давал пропечься на солнце. Я сделал скобу из веток и сплетенных трав. Даже отправился на волшебную гору, чтобы попросить ведьму вылечить меня. Это… прошло не очень хорошо. Проснулся на следующий день с противной головной болью и рогом, который все еще был таким же болтающимся, как в тот день, когда я ступил в вонючую, темную пещеру. А еще, она вроде как, забрала почку.

Я вздыхаю, глядя на свое отражение в озере, мой хромой рог свободно свисает с левой стороны лица, как закрученная в спираль косичка. Ни один из других единорогов не хочет возиться со мной, и не зря. Рога возбуждают. Чем больше и красочнее рог, тем лучше. К сожалению, я единственный с вялым, висячим рогом. Единороги — одни из самых добрых существ, каких только можно встретить, так что остальные ко мне не так уж жестоки, но жалость на их лицах все равно ранит.