«Побудь храброй ради себя, для разнообразия».

Все эти «что, если» я откладываю в сторону. Все, кроме одного.

— Нет, — шепчу я. — Ты мне не просто нравишься, Роуэн. Я все время думаю о тебе. Скучаю по тебе каждый день. Ты появился в один момент, и с тех пор все изменилось. И это пугает меня. Очень сильно.

Роуэн прижимается поцелуем к моему плечу, а его большой палец скользит по моей щеке.

— Я знаю.

— Ты храбрее меня.

— Нет, Слоан, — говорит он с тихим смешком и отстраняется. — Я просто безрассуднее, у меня меньше чувства самосохранения. Но мне тоже страшно.

Я наблюдаю, как он встает с кровати, идет в ванную, возвращается с полотенцем и салфетками. Очищает мою кожу нежными движениями, его внимание приковано к движению своей руки, а лоб наморщен, кажется, он глубоко задумывается.

— Чего ты боишься? — спрашиваю я, когда тишина надолго растягивается, пробирая меня до костей.

Роуэн пожимает плечами, не поднимая глаз, говорит:

— Не знаю. То, что мои глазные яблоки высосут из головы пылесосом, мне часто снится такой кошмар. Не знаю, почему, — когда я хлопаю его по руке, стоическая маска Роуэна наконец-то расплывается в слабой улыбке. Но она медленно угасает, и он еще немного молчит. — Боюсь, что ты уничтожишь меня. А я уничтожу тебя.

Я драматично выдыхаю.

— Сразу в крайность, да? Лучше пугаться того факта, что мы живем в разных штатах, или, что мы оба безумно заняты на работе, или, что у меня только одна подруга, а ты общаешься со всем Бостоном. Нет. Пошел прямо на рожон.

Его улыбка возвращается, но я все еще вижу в его глазах, как страх цепляется за мысли, проникая и в мои.

— Не вижу в этом ничего сложного. Мы просто должны делать то, что делают нормальные люди. Разговаривать и все такое.

— У нас нет нормального опыта общения с обычными людьми, — я показываю на свое лицо. — Вещественное доказательство. Мы можем пойти выпить пива.

— Тогда у нас хорошо получится. Просто нужно практиковаться.

Кажется так просто, да? Практика. Стараться лучше. Немного сильнее. Трудно представить, как преодолеть эти препятствия, которые кажутся горами, пока стоишь в их тени. Но я никогда не поднимусь, если буду просто стоять на месте. И Ларк была права, я одинока, пока прячусь в тени.

Поэтому продолжаю задавать себе один и тот же вопрос: что, если я попробую?

Не позволяю теряться в поисках ответа. Потому что настоящий ответ таков: я не знаю. Я никогда не пыталась и даже не раздумывала об этом.

Не отвечай на вопрос. Просто попробуй.

Вот о чем я думаю, когда смотрю на свое отражение в зеркале в ванной. Об этом я думаю, когда возвращаюсь к кровати, и Роуэн помогает мне надеть майку и повязку на руку. Об этом я думаю, когда ложусь рядом с ним. Он наблюдает за мной, а я смотрю на него в ответ. Его веки тяжелеют, как и у меня, но он отказывается отводить взгляд. А я думаю: «просто попробуй».

Вытаскиваю правую руку из-под себя и поднимаю кулак между нами.

— Камень-ножницы-бумага.

— Зачем?

— Давай, красавчик.

Он одаривает меня подозрительной ухмылкой, а затем встречает мой кулак своим. На счет «три» мы делаем свой выбор. У Роуэна камень. У меня ножницы.

В большинстве случаев в играх «камень-ножницы-бумага» побеждает камень. Я посмотрела правила после первой встречи с Роуэном, когда он предложил этот способ на случай ничьей. И да, я знала, что Роуэн почти всегда выбирает камень.

— И что я выиграл? — спрашивает он.

— Ты можешь спросить меня о чем угодно, и я честно тебе отвечу.

Его глаза вспыхивают в тусклом свете.

— Серьезно?

— Ага. Давай. Что угодно.

Роуэн прикусывает губу, размышляя. Ему требуется много времени, чтобы определиться с вопросом.

— Ты хотела уехать, когда мы были в Западной Вирджинии, а я убил Фрэнсиса. Почему не уехала?

Образ Роуэна, стоящего на коленях на дороге, всплывает в голове. Я столько раз думала об этом, о том, как он обрушивал безжалостные удары на человека, зажатого в тисках безумия. Я наблюдала из тени, и когда Роуэн замедлился и остановился, я попятилась. Уйти было самым разумным поступком. Он явно был не в себе. Опасен. Всего несколько мгновений назад он схватил меня за горло, и, несмотря на испуг, я все еще доверяла ему. Часть меня знала, что он оттолкнул меня от Фрэнсиса и машины, чтобы спрятать в тени. И когда все закончилось, мой разум кричал бежать, но сердце видело сломленного человека на дороге, изо всех сил пытающегося найти себя в тумане ярости.

И первым словом, сорвавшимся с его губ, было мое имя.

Я отступила лишь на два шага назад. И даже ни разу не отвернулась.