Вчера Зофия привела База с собой и изо всех сил старалась подбодрить меня, говоря, что мое пребывание в этой больнице похоже на отпуск, только не веселый и без пляжа. И без песка. И без сексуальных парней. Так что это меня не утешило. Баз закатил глаза и положил свои первые три Комикса про Венома из серии «Темные начала» и мою колоду карт Таро рядом с кнопкой вызова медсестры, которая лежит у меня под рукой. Затем он задал вопрос, который душил меня больше, чем запах в киоске с хот-догами в разгар августовской жары: «Когда тебя выпишут?»

Недостаточно скоро.

И теперь, когда Хосе Сильверия стоит у изножья моей кровати, сжимая шляпу в обветренных руках, я сталкиваюсь с суровой реальностью того, что на самом деле означает «недостаточно скоро».

— А как насчет подставки для бутылок? Или шариков с дротиками? Я могу делать что-нибудь подобное, клянусь, — говорю я, стараясь, чтобы в моем голосе не прозвучало отчаяние. Судя по тому, как Хосе вздыхает и теребит поля своей шляпы, у меня не получается.

— Роуз, ты едва держишься на ногах. Сколько времени тебе нужно, чтобы дойти отсюда до туалета?

Я хмурюсь. Десять минут — не самый лучший ответ, поэтому я молчу.

— Мы не можем больше оставаться в Хартфорде, иначе опоздаем на шоу в Гранд-Айленде. Я не могу взять тебя с собой, Роуз. Тебе нужно остаться и вылечиться.

— Но…

— Я знаю тебя. Ты не заботишься о себе и никому не отказываешь, когда тебя просят о помощи. Джим будет таскать оборудование или складывать коробки, а ты будешь прыгать на одной ноге, пытаясь сделать всё за него.

— Неправда.

— А помнишь, когда ты сломала пальцы в той аварии два года назад?

Я съеживаюсь и сжимаю левую руку в кулак, чтобы скрыть искривленный мизинец.

— Ну и что такого?

— Не ты ли предложила помочь починить занавеску и в итоге всадила скрепки себе в руку?

— Это никак не связано. Первое произошло случайно. Другое… тоже случайно.

Хосе вздыхает и одаривает меня теплой улыбкой, которая принесла ему заслуженную репутацию очаровательного директора цирка «Сильверия».

— Мы всегда будем рады твоему возвращению. Когда ты поправишься. Но сейчас тебе нужно восстановиться, — Хосе кладет руку мне на здоровую лодыжку. У него всегда добрые глаза с морщинками и теплыми оттенками красного дерева. Даже когда он разбивает мне сердце. — Ты вернешься, как только тебе разрешат. Это же не навсегда. Ненадолго.

Я киваю.

Его слова эхом отдаются в моей голове, как будто мое подсознание отчаянно пытается уцепиться за них и принять реальность. Но даже при мысли о том, как долго может продлиться это «недолго», у меня сжимается грудь и щиплет глаза. Я была с «Сильверией» так долго, что почти убедила себя, что забыла свою прошлую жизнь. Я была всего лишь ребенком. Мне было всего пятнадцать, когда я присоединилась к труппе. «Сильверия» — это мой дом. Моя семья. И хотя я знаю, что он прав, я не могу не грустить. Я чувствую себя брошенной.

Пожимаю плечами и улыбаюсь Хосе, но когда шмыгаю носом, на его лице появляется грусть.

— Да, ясно. Я всё понимаю, — говорю, прочищая горло и приподнимаясь чуть выше, стараясь не морщиться, когда нога натыкается на пенопластовом блоке, который удерживает её на весу над матрасом. — Со мной всё будет в порядке. Догоню вас, когда смогу.

Хосе одаривает меня улыбкой, но глаза у него грустные. Они даже немного слезятся, и от этого трещины в моем сердце становятся больше.

— Джим поставил твой фургон в кемпинге «Принцесса прерий», недалеко от города.

— Звучит просто шикарно, — невозмутимо отвечаю я.

— Там много припасов, и мы на всякий случай заправили генератор.

Я киваю, боясь произнести хоть слово.

Хосе переводит дыхание, вероятно, готовясь перечислить тысячу причин, по которым этот неожиданный отгул «отличный шанс», и что я уже давно не брала отпуск, но замолкает, когда в палату входит доктор Кейн.

И, ох, черт возьми, он в десять раз сексуальнее, чем я помню. Он такой красивый, что я почти забываю жгучую боль из-за того, что труппа оставляет меня. По крайней мере, до тех пор, пока я не осознаю, что выгляжу как мешок с дерьмом. У меня даже нога перестает болеть, когда я пялюсь на этого серьезного доктора, на его стетоскоп и на его до смешного привлекательную внешность. Густые каштановые волосы зачесаны назад. В сапфировых глазах отражается послеполуденное солнце, пробивающееся сквозь жалюзи. Сегодня он не в спортивной одежде, но атлетическое телосложение всё равно заметно под белым халатом, отглаженной голубой рубашкой и брюками песочного цвета. Он переводит взгляд с планшетки на меня, затем на Хосе, затем на руку Хосе, которая лежит на моей лодыжке.

Его глаза сужаются всего на мгновение, потом выражение лица принимает серьезный вид.

— Извините, что прерываю. Я доктор Кейн, — говорит он, протягивая руку Хосе.