– Ну, я подумал, что на самой вечеринке мы могли бы вести себя как приятели, но потом, когда все уйдут, ты, может, захочешь остаться и переночевать у меня?

Я знала, что, придя на эту вечеринку, я с хорошей долей вероятности принесу ад прямо к Тревору в дом, но мне так нужно было снова почувствовать на себе его руки – нырнуть в это сладкое забвение, которое он сулил. И это было сильнее, чем чувство самосохранения. Я лучше умру так, чем буду жить несчастной.

– Ладно, – сказала я.

– Да? Ты придешь?

Я рассмеялась над энтузиазмом в голосе Тревора, но тут же зажмурилась от боли.

– Да, – сказала я, осторожно потирая шею. – Я приду.

Я не выходила из дома три дня. Мама позвонила в школу и сказала, что я больна, то же самое я сказала на работе. Это не было враньем – я была больна и страшно устала. По большей части я не выходила из своей комнаты – курила, писала стихи и уничтожала или прятала все свидетельства того, что Рональд МакНайт вообще существовал в моей жизни.

Папа каждый день готовил мне обед, к которому я почти не прикасалась, но из-за него я хотя бы спускалась вниз. Папа не понимал, что вообще надо говорить по поводу всей этой ситуации, поэтому он в основном рассказывал мне обо всех ужасных вещах, которые происходят в мире. Некоторым извращенным образом это меня подбадривало. Ну, в том смысле, что все могло быть гораздо хуже. Я могла бы потерять в геноциде всю свою семью.

Все утро пятницы я провела, прихорашиваясь для вечеринки у Тревора. Для разнообразия мне захотелось выглядеть девочкой, чтобы он вспомнил, что он – парень. Я побрила все тело, постригла пряди по бокам и выкрасила всю голову в блонд. Ожидая, пока проявится перекись, я взвесилась по крайней мере три раза.

Сорок три кило. Неплохо.

Закончив с волосами, я замазала начинающие зеленеть синяки на шее и нанесла как минимум четырнадцать слоев черной жидкой подводки и туши на свои хорошо отдохнувшие глаза. Я даже хотела надеть свою единственную юбку – клетчатую, с запахом, застегивающуюся на множество булавок, – но не смогла. Когда я надевала ее в последний раз, я потеряла девственность с парнем с глазами зомби, в потоках боли, крови и меда. И мне не хотелось сегодня будить эти воспоминания. Я хотела создать себе новые. Так что вместо юбки я натянула пушистые легинсы тигровой расцветки – в них прекрасно смотрелась задница – и кружевную черную маечку поверх ярко-красного лифчика. Образ завершали ярко-красная помада и лак в тон. Поскольку я никогда не красила губы, для меня все это было очень по-девичьи.

Я сказала маме, что собираюсь провести ночь у Джульет, как всегда по пятницам (хлоп-хлоп глазами), и сказала, что Джульет с Тони заберут меня после школы. Но в три часа к нашему дому подъехал вовсе не «Корвет» Тони, а маленькая «Хонда» Тревора.

Едва увидев из окна, что он приближается к нашему дому, я побежала вниз, сунула голову в гостиную и помахала папе рукой. Он играл на своей гитаре, надев наушники, но сделал паузу, чтобы помахать мне в ответ. Я быстро обняла его и, выскочив из дому, впорхнула в машину Тревора.

– Давай, давай, поехали! – сказала я, захлопывая за собой дверь. Я не думала, что папа встанет и пойдет проверять, в чью машину я сажусь, но мне не хотелось испытывать судьбу.

Тревор сдал назад, резко развернулся и рванул по улице. Обернувшись, я смотрела, нет ли какого движения в окнах нашего дома, пока он не исчез за деревьями. И только потом выдохнула и расслабилась.

Повернувшись к Тревору, я сказала:

– Привет!

– Привет, – ответил он, окидывая меня быстрым взглядом. – Все в порядке?

– Ага, – сказала я, не желая это обсуждать. – Я соскучилась.

Остановившись на красный, Тревор обернулся ко мне.

– Я тоже по тебе соскучился. – Протянув руку, он заправил прядку мне за ухо. – Мне нравятся твои волосы. Они стали светлее.

– Спасибо, – зарделась я.

– И помада. Но она скоро вся размажется.

– Черт, – покраснела я еще сильнее. – Об этом я как-то не подумала. Вот я же знала, что почему-то никогда ею не пользуюсь.

Тревор ухмыльнулся, и тут зажегся зеленый.

– Может, я в ней буду похож на Роберта Смита?

– О-о, может, тогда я буду чаще красить губы?

Приехав к Тревору, мы провели примерно с час, болтаясь по дому и валяясь на его кровати. Он обнаружил пирсинг в моих сосках (я снова надела туда крылышки. Сердечки меня огорчали) и восхитился так, словно это была самая сексуальная вещь на свете.

Три дня после всех несчастий, три ночи крепкого сна (благодаря ксанаксу, который мама, наверное, добавляла в мою диетическую колу), и я уже чувствовала себя гораздо лучше, но Тревор сказал, что мой пирсинг страшно секси, и это сделало меня готовой ко всем вечеринкам в мире.

Как раз, когда я уже собиралась стянуть с него штаны, привезли бочку с пивом. Развозчик поставил ее на крыльце, и Тревор пошел отнести счет маме в спальню.