– Хм, нет. А что с Августом? – спросила я. Камень в желудке начал пылать.

– Черт, Биби… Август умер.

Биби.

Август.

Умер.

– Что? – услышала я свой собственный голос.

– Мне страшно жаль. Я знаю, вы с ним дружили. Кажется, он ушел вчера с вечеринки, и потом… убил себя.

– Как? – Мне нужна была информация. Все это не имело никакого смысла.

– Он прыгнул с водокачки. Полиция утром нашла его тело.

Мир закружился вокруг меня.

– Я могу приехать?

– Я, эм-м… не думаю, что это хорошая идея. – Голос Тревора был каким-то чужим и дрожащим.

Нет. Нет, нет, нет.

– Тревор, а Рыцарь вчера больше не приходил? Когда я ушла?

Тревор долго молчал, а потом наконец сказал:

– Я… Мы просто больше не можем, да?

– Что он тебе сделал? Тревор, скажи, что случилось!

Молчание.

– Тревор?!

– Он ничего не сделал. Просто… он может. Он видел тебя в моем доме, Биби. Он теперь знает, где я живу. Если мы будем встречаться… Ну, в смысле чего ты от меня хочешь? Я не могу с ним бороться.

Я не могла поверить своим ушам. Каждое его слово было новым ударом ножа в рану.

– Так, дай я повторю, – прошипела я. – Фактически ты позвонил, чтобы сказать, что погиб мой друг детства и заодно что ты порвал со мной, потому что обосрался иметь дело с моим бывшим парнем. Я все правильно поняла? Больше ничего не хочешь добавить?

– Прости, – сказал Тревор. – Чего бы это ни стоило, но мне правда очень жаль. И, прежде чем ты бросишь трубку, я бы хотел еще кое-что сказать.

– Господи, боже мой. Ну, говори.

– Август оставил тебе записку.

Я предложила одной из своих сотрудниц половину зарплаты, если она одолжит мне машину. Она была матерью-одиночкой, ей надо было заплатить кучу денег за лечение ребенка, так что я знала, что ей нужны деньги. Я обещала вернуть машину через несколько часов, но сотрудница сказала, что она не нужна ей до конца смены. Я рассыпалась в благодарностях, и она вручила мне ключи от кучи ржавого мусора, «Понтиак Гран-при».

– А у тебя права-то есть, детка? – спросила Лиза, глядя на меня поверх своих перекошенных очков.

– Конечно, – соврала я. – Еще раз спасибо, Лиза.

– Не благодари. Это все боженька. Я как раз этим утром молилась, чтоб он помог мне оплатить счета за свет, и эти деньги – ответ на мою молитву. Спасибо, господи!

Лиза обняла меня.

– А ты, милочка, будь осторожнее.

Я еще раз поблагодарила ее и кинулась к машине. Поискав ручку коробки передач, я сообразила, что машина Лизы была автоматической.

Спасибо, господи!

Я поехала прямо к дому Тревора, снова и снова прокручивая в голове последние моменты с Августом. Вот я не разговариваю с ним на вечеринке. Вот я отталкиваю его в школе. Не спрашиваю, почему он так похудел. Больше не езжу с ним домой на автобусе.

Подъезжая к дому Тревора, я еле сдерживала слезы, терзаемая чувством вины. Но я не хотела плакать. Я не хотела это принимать.

Я подъехала и остановилась возле почтового ящика. Тревор сказал, что оставит записку там. Засранец побоялся даже встретиться со мной лицом к лицу.

В металлическом ящике лежал сложенный листок бумаги, приклеенный скотчем к сложенному куску ткани. Отлепив записку, я развернула мягкую ткань на пассажирском сиденье. Это была майка Тревора Kiss Me Kiss Me Kiss Me.

У меня в горле встал ком.

Поглядев на листок бумаги, я заметила, что снаружи он исписан не почерком Августа.

Дорогая Биби,

Я нашел эту записку в кухне утром, когда убирался после вечеринки. Мама позвонила в полицию, и они быстро нашли тело Августа. Я хотел сохранить для тебя оригинал, но полицейские забрали его как доказательство. Поэтому это написано моим почерком.

Что бы ты ни думала, мне очень жаль. Правда.

P.S. Я никому не расскажу, что тут написано. Клянусь.

Я смотрела на сложенный листок бумаги в руках, надеясь, что он развернется сам собой. Я не могла пошевелить даже пальцем. Мои руки не были готовы показать мне, что там внутри. Когда я это прочту, оно станет реальным, а я не хочу, чтобы оно стало реальным. Это не может быть реальным.

Вместо этого мои руки, двигаясь по собственной воле, завели мотор и ухватились за руль.

Я поехала прямо к водокачке. Не помню, останавливалась ли я на светофорах. Я даже не знаю, как эта развалина заехала на холм. Знаю только, что минуту назад я была у дома Тревора, а через минуту смотрела сквозь грязное ветровое стекло на желтые ленты с надписью большими буквами: ПОЛИЦИЯ. ПРОХОД ЗАПРЕЩЕН.

Туман отрицания развеялся, обнажив бурлящий вулкан ярости. Эта лента взбесила меня. Она говорила мне о том, чего я не желала знать, вопила мне об этом прямо в лицо. Почему эти полицейские ленты должны быть такими агрессивными? Они что, не понимают, что тут умер чей-то ребенок? Почему нельзя повесить что-то нейтрально-серое и просто сказать: ОЧЕНЬ СОЖАЛЕЕМ О ВАШЕЙ УТРАТЕ?