Осознание было отрезвляющим. Вообще-то оно было страшно унизительным. Боль от того, что три года моей жизни пропали зря, так свела мне живот, что потемнело в глазах. Но тут я ощутила другое пожатие, и оно помогло хотя бы отчасти преодолеть эту боль.

Рука Рыцаря, держащая мою руку, помогала. Осознание, что я нужна кому-то, помогало. Я бы только хотела, чтобы этот кто-то не был бы проклятым скинхедом Скелетоном.

Потом Рыцарю надо было на работу, так что, когда мы поели, он отвез меня домой. Он предложил мне поехать с ним, но я сомневалась, что его начальнице понравится, если в ее салоне будет весь вечер торчать пятнадцатилетка. Еще я сомневалась, что моим родителям понравится, что их единственную дочь привез домой скинхед на жутком грузовике, но тут у меня не было особого выбора.

Рыцарь подъехал к нашему дому. Он казался грустным. Какое-то время мы глядели друг на друга, пытаясь понять, как же нам надо попрощаться. Мы уже целовались, дважды, но значило ли это, что теперь так будет всегда? Мы те, кто целуется, или мы те, кто просто поцеловались?

Наконец Рыцарь прервал молчание, сказав: «Поди сюда» – и похлопав по сиденью возле себя.

Я улыбнулась и подвинулась к нему. Я обняла его, решив, что объятие на прощание будет самое то. Тело Рыцаря на секунду напряглось у меня под руками, так же, как накануне. Очевидно, объятия и щекотка были ему непривычны. От этой мысли я обхватила его теснее.

Через несколько секунд Рыцарь снова начал дышать и притянул меня к себе. Когда мое ухо прижалось к его груди, я услышала, как дико бьется его сердце. Мне хотелось просунуть руку между ребер, и погладить его, как напуганную птичку. Успокоить и показать, что оно в безопасности. Я погладила кончиками пальцев его твердую, мускулистую грудь, за которой все было таким беззащитным.

Рыцарь приподнял пальцами мой подбородок и провел своим носом по моему. Это было предупреждение. Если я не отодвинусь, он снова меня поцелует.

Я не двинулась.

Он нашел мои губы.

И снова.

И снова.

И снова.

Наконец оторвавшись от него, я вплыла в дом в состоянии легкого головокружения. Передо мной все качалось, типа господи-что-же-я-наделала, ну, и я, наверное, вдобавок все еще была пьяна.

Я свернулась на диване возле мамы, которая лениво потрепала меня по моим суперкоротким волосам, и спросила, как прошел день. Я сказала, что Ланс уехал. Я не сказала, что вообще-то он сбежал, и не сказала, что Колтон тоже уехал. Мне могло понадобиться, чтобы она и дальше забирала меня из его дома, а тогда все это было бы очень странно, и я не была готова к этому разговору.

Про Ланса мама сказала: «Жаль». Она спросила, что я ела. Может быть, она и еще что-то спрашивала, но я не помню, потому что вырубилась к чертям.

Через несколько часов я проснулась, ни фига не понимая, где я, потому что у меня звонил телефон. Я скатилась с дивана, помчалась в кухню и стала рыться в сумке, пока не нашла его. Я нажала пальцем на нужную кнопку за секунду до того, как звонки прекратились, и выдохнула в пластиковый брусок:

– Алло?

– Ау, – сказал низкий голос. Это голос не Джульет. Не Августа. Этот голос никогда раньше мне не звонил.

Я поглядела на часы. Десять вечера.

Сколько же я проспала?

Схватив сумку и рюкзак, я побежала по лестнице в свою комнату.

– Я что, разбудил тебя? – спросил Рыцарь.

– Ага, но я просто заснула на диване.

Он кашлянул-хихикнул:

– Ну да, пьянство днем часто к такому приводит.

Я положила свои вещи и осторожно вынула из рюкзака его цветы.

– У тебя было много работы?

Слушая, как Рыцарь рассказывает о своих клиентах, я ставила хрупкие произведения искусства в стакан у себя на столе.

Я думала, что мы проболтаем максимум минут пять – Рыцарь не был особо разговорчив, – но мы наконец распрощались, только когда солнечные лучи следующего утра начали проникать сквозь щелки в жалюзи на окнах моей комнаты.

То же самое было вечером в субботу и в воскресенье. Рыцарь как-то умудрялся не обсуждать во время этих марафонов ничего серьезного, но к утру понедельника он точно знал все, что только было можно, насчет моей трепливой жопы.

Утро понедельника.

Я пыталась убедить себя, что все будет нормально. Я повторяла: «У Рыцаря нет друзей. Твой секрет никуда не денется. Никто не узнает, что вы… ну, что вы это самое».

А потом Рыцарь поцеловал меня у шкафчиков, когда надо было идти на первый урок. И держал меня за руку на церковной парковке. Казалось, он совершенно преодолел свою нелюбовь к объятиям. И везде носил за мной мой рюкзак.

Он даже сел рядом со мной за обедом. Прямо на бывшее место Ланса. Это было так неправильно. Как будто мой любовник умер и я тут же заменила его другим. Но Ланс не был моим любовником, и я уже не была уверена, был ли он хотя бы моим другом.

Джульет дико расстроилась, я это заметила, но она изящно не обращала на Рыцаря внимания и болтала с Августом, который казался еще печальней обычного.