— А когда я позвала маму по имени — она не ответила… — сдерживаю рыдания рукой, обтянутой фланелью, вспоминая, как мама выглядела до того, как я натянула одеяло ей на голову. — Я поцеловала ее на ночь поверх одеяла и сказала себе, что она просто спит. Что они оба просто спят. Потом я закрыла дверь, выпила бутылку сиропа от кашля и тоже заснула.

— Мне так жаль, — шепчет Уэс мне в волосы.

Опять те слова: «Мне так жаль». Но по какой-то причине, когда Уэс говорит их сейчас, они не причиняют боли. Они помогают. 

Я веду Рейн вниз по лестнице на выход, через заднюю дверь, прикрывая ладонью ее глаза и чувствуя, как у меня сводит живот.

— Уже можно смотреть?

— Пока нет, — отвечаю я, ведя ее с патио в траву высотой по колено.

Мы проходим около тридцати футов, пока не оказываемся в тени гигантского дуба с правой стороны участка.

Прошлой ночью, когда я был уверен, что Рейн больше нечем блевать, то не знал, куда мне себя применить. Я не мог спать в этом доме. Не мог оставаться там ни секунды дольше, чем это было необходимо, когда эти чертовы трупы были всего в нескольких комнатах от меня. И зная, что Рейн придется столкнуться со всем этим, как только она проснется совершенно трезвой, я понял, что должен что-то сделать, прежде чем слечу с катушек.

Я просто надеюсь, что это было правильно.

Глубоко вздохнув, открываю ей глаза.

— Окей. Теперь ты можешь посмотреть.

Несмотря на то, что я потратил на это всю ночь и большую часть дня, работа вышла неприглядной. Могилы неглубокие, холмики грязные, а кресты сделаны из палок, скрепленных травой, но, по крайней мере, я вытащил эту мерзость из ее дома и закопал в землю, где ей самое место.

Я прикусываю нижнюю губу и смотрю, как Рейн открывает глаза. После всего что девочке пришлось пережить, мне меньше всего хочется причинить ей еще боли, но, когда она закрывает рот и нос руками и смотрит на меня, я вижу в ее больших голубых глазах не слезы боли. Это слезы благодарности.

Я притягиваю ее к себе, чувствуя абсолютно то же самое — она здесь, и с ней все в порядке. Даже если она будет со мной еще несколько часов или даже минут, каждая секунда кажется мне ответом на молитву — первую за всю мою жизнь.

Молитва. Это напоминает мне…

— Ты хочешь что-нибудь сказать? — спрашиваю я, целуя ее в макушку.

Она кивает, прильнув к моей груди и поднимает на меня остекленевшие глаза.

— Спасибо, — говорит она, и искренность в ее голосе режет меня на куски. — Не… Я не могу поверить, что ты все это сделал. Для меня.

Улыбаюсь и большим пальцем смахиваю слезу с ее щеки.

— Начинаю понимать, что есть мало чего, что я бы не сделал для тебя.

Это заставляет Рейн тоже улыбнутся.

— Например?

— Чего бы я не сделал для тебя?

Она кивает, и озорной огонек возвращается в ее грустные красные глаза.

— Даже не знаю… не стал бы мочиться на Тома Хэнкса, если он был бы в огне?

Из Рейн вылетает смешок с влажным звуком, и она прикрывает сопливый носик локтем, хихикая. Это самая милая вещь, которую я когда-либо видел.

Наблюдая за ней, стараюсь запомнить каждый звук, каждую веснушку, каждую ресничку. Знаю, что это глупо. Знаю, что не могу взять с собой эти воспоминания так же, как не могу взять ее, но я все равно держусь.

Если она нужна всадникам, им придется вырвать ее из моих холодных, мертвых рук.

Когда ее смех затихает, я указываю подбородком на могилы.

— Я имел в виду, есть ли что-нибудь, что ты хочешь сказать им?

— О, — лицо Рейн мрачнеет, когда она поворачивается, чтобы снова взглянуть на два холмика земли, — нет, — говорит она с разбитым сердцем, но все еще с надеждой на лице. — Я скажу им лично, когда увижу их снова.

Я киваю, надеясь, что это случится позже, а не раньше.

— Итак, что же нам теперь делать? — Рейн шмыгает носом, оглядываясь по сторонам. — Каков новый план?

— Мой единственный план — сидеть в том домике на дереве, — я указываю в сторону деревянной коробки в нескольких ярдах от меня, — смотреть, как садится солнце с этой супер-горячей девушкой, которую я похитил несколько дней назад, а затем, возможно, приготовить ей ужин. Я видел, что в этом месте есть спагетти и блинный сироп.

Рейн сдвигает свои тонкие темные брови:

— Ты хочешь сказать, что ты просто… сдаешься?

— Нет, — говорю я, беря ее за руку и ведя к нашему домику, подальше от этого гребаного дома ужасов. — У меня просто поменялись приоритеты, вот и все.

— Что ты можешь предпочесть выживанию? — спросила Рейн, оказавшись на одном уровне со мной, когда поднялась на первую ступеньку лестницы в домик на дереве.

— Жить, — улыбаюсь.

Затем я наклоняюсь вперед и целую свою девушку, пока еще могу. 

«Жить».