Что бы это ни было, у меня такое чувство, что оно внутри ее дома.

Я же толкнул ее туда обеими руками.

Гребаный мудак.

Идея, дикая надежда вспыхивает в моей голове, когда я поднимаюсь по деревянной лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Но когда поднимаю голову над порогом домика на дереве, все, что нахожу, — это два кресла-мешка, несколько оберток от протеиновых батончиков и пустая бутылка виски. Никакой Рейн. Просто следы от нашей первой ночи вместе.

Я смотрю на ее дом и вижу его таким, каким видел тогда: выцветший серый сайдинг, затемненные окна. Он выглядит таким же пустым, как и в ту ночь, но это не так. Этого не может быть.

Я спрыгиваю вниз и чувствую отдачу глубоко в ране на плече. Она все еще пульсирует, но мне кажется, что жар спал. Я закидываю рюкзак на здоровое плечо и достаю из переднего кармана бутылочку кефлекса — еще одно напоминание о том, как Рейн пыталась мне помочь.

Сунув одну капсулу в рот, я пересекаю заросший задний двор с новой решимостью — найти ее и отплатить ей тем же.

Я сворачиваю за угол, прохожу мимо пикапа ее старика на подъездной дорожке и направляюсь по истертым ступенькам к двери. Сердце колотится от страха, когда поднимаю кулак, чтобы постучать, но звук, доносящийся через разбитое окно в двери, заставляет мою кровь холодеть.

Это песня.

Песня гребаной группы «Двадцать один пилот».

— Рейн? — зову через отверстие в двери, надеясь, что она просто подойдет и впустит меня. Как будто что-то в моей жизни бывало так просто. — Рейн! — кричу я громче, слыша, как моя сонная артерия пульсируют каждую секунду ожидания.

Единственный ответ, который я получаю, — это голос той плаксивой поющей задницы, которая говорит, что она не может спать, потому что у всех вместо рук оружие.

Не в силах больше здесь стоять, я протягиваю руку и поворачиваю ручку. Она легко поддается.

Двигаясь так, чтобы мое тело было прижато к стене и скрыто из виду, ору:

— Я вхожу! — и толкаю дверь ногой. Когда действие не встречается градом пуль, я делаю глубокий вдох и смотрю по сторонам от дверного проема.

Затем немедленно отхожу назад. Хватая ртом воздух, прислонившись спиной к деревянной обшивке, я пытаюсь осмыслить происходящее внутри. Темная гостиная. Жалюзи опущены. Кофейный столик. Диван. Старомодный телевизор. И мужчина. Сидит в кресле-реклайнере лицом к двери. С дробовиком на коленях.

И его мозги разбрызганы по стене позади него.

С каждым вдохом запах становится все более невыносимым. Запах смерти. Запах засохшей крови и серого вещества.

Песня начинается заново.

Я достаю из кармана маленький фонарик и, дыша в рубашку, на цыпочках вхожу в дом. Под моими ботинками хрустит битое стекло.

— Рейн? — снова кричу я, сглатывая подступающую к горлу желчь.

Я говорю себе не смотреть, когда прохожу мимо мистера Уильямса, чтобы проверить кухню, но нездоровое любопытство берет верх надо мной. Повернув фонарик в его сторону, я сжимаю зубы так сильно, что они почти трескаются, надеясь таким способом удержать рвотные позывы. Весь его затылок — кашеобразная масса, смешанная с пушистой набивкой кресла. Полосы на некогда голубой стене позади него давно приобрели цвет ржавчины, указывая, где были большие куски, прежде чем они соскользнули и затвердели на покрытом коркой, запятнанном кровью ковре.

Я не вижу входного отверстия на его раздутом старческом лице, но кровь, заливающая нижнюю губу и седую бороду, говорит мне, что кто-то сунул дробовик ему в рот, прежде чем нажать на курок. Вероятно, он сам. Цвет крови и вонь в воздухе говорят мне также, что это дерьмо произошло не только что. Я бы сказал, что этот человек сидит здесь уже…

Мои кишки скручивает и на этот раз даже стискивание зубов не удерживает меня от того, чтобы заблевать весь ковер, пока последние два с половиной дня проносятся с криком у меня в голове в обратном направлении.

Таблетки. Скрытность. Перепады настроения.

То, как она отказалась впустить меня в дом. И то, как сказала, что он не услышит ее стука, не увидит ее у двери. То, как выбежала из дома в ту ночь, словно увидела…

Я встаю на колени и меня снова рвет.

О боже! Твою мать! Он был здесь все это гребаное время.

Песня начинается снова.

И сейчас она здесь, с ним.

Вытирая рот тыльной стороной ладони, подхожу к выходу. Как бы я ни ненавидел то, что приходится запирать себя в ловушке запаха, захлопываю дверь пинком. Меньше всего нам нужны дикие собаки, вынюхивающие труп.

Луч фонарика освещает мне путь, пока я тащусь вверх по лестнице, стараясь расслышать движение, плач, хоть что-нибудь, — но ничего. Ничего, кроме этой проклятой песни и звука моего собственного учащенного пульса, пока я наконец не добираюсь до коридора наверху.

Пять дверей — три закрыты.

Не ссы, Уэс, просто сделай это.