Прислушиваясь к удаляющимся шагам Рейн, я чувствую, как в моей душе разгорается чистая, необузданная ненависть. Я ненавижу не кошмары, не затопленное убежище, и даже не Рейн за то, что она сделала, как я ей сказал. Я ненавижу этого человека, который пялится на меня. Я хочу обхватить его шею своими гребаными руками и сжимать, с наслаждением наблюдая, как жизнь покидает его глаза. Потому что именно он заставил ее уйти.

Он — тот, кто прогоняет всех.

Его гребаное лицо — всего лишь ложь. Он использует его, чтобы заставить людей думать, что ему можно доверять. Привлекательный, уверенный и сильный. Но он уродливый, лживый кусок дерьма, и люди не могут дождаться, чтобы уйти от него, как только увидят, что находится за фасадом.

Я плюю в его поганую, мерзкую физиономию, наблюдая, как она искажается, покрываясь рябью, а затем захлопываю металлическую дверь с животным воплем.

Вибрация от грохота металла проходит по моим рукам и груди, поднимая кашель из моих отравленных дымом легких. Когда вокруг меня снова воцаряется тишина, я ощущаю странное спокойствие.

Этот мужик исчез.

Я не знаю, кто я без него, но мне становится легче. Я будто стал моложе, свободнее. Мне больше нечего бояться, потому что все плохое, что могло случиться со мной, уже случилось. Из-за него.

А теперь он заперт навсегда.

Я беру рюкзак Рейн, отмечая, какой он тяжелый. Когда мои ноги начинают двигаться, то свои собственные шаги становятся слишком широкими. Моя точка обзора кажется необычайно высокой. Я снова ребенок, в теле взрослого, и иду домой с рюкзаком, полным еды, набранной из мусорного контейнера позади «Бургер Пэлас», как я делал каждый день.

Тропа стала шире, чем я помню. Также — грязнее. Но птицы исполняют те же трели, что и всегда, и деревья точно так же источают сосновый аромат.

Я почти ожидаю, что мама и Лили ждут, когда я вернусь домой. Мама, скорее всего, будет в отключке на диване с этой штукой, торчащей в руке, или спорить со своим «приятелем» в спальне. Лили, наверное, будет кричать в своей кроватке. Ее маленькое личико засветится, когда я войду в комнату, но через минуту-две она снова начнет плакать. Мама сказала, что дети так делают. Они просто «орут все чертово время».

Когда пересекаю задний двор Гаррисонов, замечаю, что их детская площадка исчезла. Я часами играл на ней с их сыном Бенджи. Соседний дом Пателов выглядит так, словно в нем уже много лет никто не жил. Трава доходит мне до колен, и несколько окон выбиты. Брошенные машины стоят вдоль дороги, усеянной разбитыми телевизорами, стеклянными вазами, посудой — всем тем, что большие дети хотели бы разбить.

Я позволяю своим ногам нести меня через разрушения, но с каждым хрустом моих ботинок становится все более и более очевидно, что приземистый дом серовато-желтого цвета в конце улицы больше не мой дом.

И уже очень-очень долгое время.

«Прайор стрит, четыре, пять, семь», — сказал я женщине по телефону, когда набрал 911, как меня научили в школе. «Что у вас случилось?» — «Моя младшая сестра перестала плакать». — «Сынок, это что, розыгрыш?» — «Нет, мэм. Она… она не проснется. Она вся синяя и не проснется». — «А где твоя мамочка?» — «Она тоже не проснется».

На почтовом ящике по-прежнему написано: «457», но дом выглядит совсем не так, как я его помню. Начнем с того, что он был выкрашен в светло-серый с ярко-белой отделкой и ставни… ну, у него есть несколько. Прогнившие ступеньки крыльца скрипели, когда я сбегал по ним, спеша на автобус и каждый раз рискуя опоздать, — их заменили. С боковой части крыльца, где раньше было гигантское осиное гнездо, теперь свисают красно-синие, пластмассовые детские качели.

Моя грудь сжимается, когда я инстинктивно прислушиваюсь, нет ли детского плача.

Но там только тишина.

Я бегу к крыльцу, одним прыжком преодолевая все четыре ступеньки, и прижимаюсь лицом к одному из окон, которые расположены по обе стороны от свежевыкрашенной входной двери.

— Привет? — прежде чем пытаться заглянуть в одно из других окон для лучшего обзора, я калачу по двери кулаком. — Привет! — я стучу по стеклу раскрытой ладонью.

Хотя на фотографиях в рамках, висящих на стене над диваном, изображена семья улыбающихся незнакомцев, я не могу не представить себе маму и сестру такими, какими нашел их в тот день. Одна отключилась и умерла для мира, другая…

Прежде чем сознаю что делаю, хватаюсь за дверной косяк и выбиваю дверь. Дерево раскалывается вокруг засова, когда дверь резко распахивается. Я врываюсь в гостиную и сразу понимаю, что здесь больше не пахнет сигаретным дымом и пролитым кислым молоком. Стены внутри тоже выкрашены в светло-серый цвет. Мебель — простая и чистая.

— Эй? — я двигаюсь более осторожно, направляясь в коридор. Мое сердце стучит, как колеса товарного поезда.