Я бы хотела сказать, что Кен одним взмахом мускулистой руки освободил стол и взял меня прямо там, перед поднятыми жалюзи. Но он так не сделал. Вместо этого он повел меня через гостиную, где в углу возле камина стоял мой мольберт с наброском Эйфелевой башни; вверх по лестнице, где с безупречно равными интервалами был развешана серия моих рисунков с фруктами в стиле Уорхолла, которые я рисовала в одиннадцатом классе на уроках искусства; мимо бывшей комнаты Робин, где теперь стояли мой компьютерный стол и книжная полка; и сквозь двери нашей новой большой спальни.

Когда-то бежевые стены бывшей комнаты Челси были теперь густого серо-стального цвета – моего любимого, и Кен обставил ее смешанной коллекцией нашей с ним мебели. Его кровать, мой комод, его тумбочки, мои занавески, его здоровенный телевизор, моя лампа. И мои картины на всех стенах.

Поступки. Везде поступки.

– Я тут живу? – прошептала я, пока Кен вел меня в сторону кровати.

– Мы тут живем, – поправил он, усмехаясь.

Пока мои широко раскрытые, затуманенные глаза впитывали каждую деталь, каждый неожиданно оказавшийся тут элемент моей прошлой жизни, Кен стянул майку и уселся на край матраса.

Когда мой взгляд коснулся его – обнаженная грудь, обнаженные намерения, обнаженные тайны, – это было, как будто я увидала его впервые. Я и раньше думала, что люблю Кена, но то, во что я влюбилась, было лишь проблеском тех качеств, которыми он обладал. Теперь же они были передо мной во всей красе, в хорошем приближении. Его сила. Его самоотверженность. Его доброта. Его любовь.

Я поцеловала принца, и он превратился в еще лучшего принца.

Когда я пробежала рукой по его влажным волосам, я не испытала потребности вцепиться в них. Когда я поцеловала его улыбающиеся губы, мне вовсе не хотелось впиваться в них укусом. И когда я гладила руками его бицепсы и проводила по плечам, я не выпускала когтей. В первый раз за время наших отношений у меня не было потребности вымещать на теле Кена какое-то свое раздражение. Мне просто хотелось любить его.

И на сей раз он позволил мне делать так, как хочется.

Я стояла и медленно раздевалась, наклоняясь поцеловать его после каждого снятого с себя предмета одежды. Небесные глаза Кена следили за мной без малейшего вызова. Его ухмылка исчезла, ее сменили отяжелевшие веки и слегка приоткрытый рот, который я снова поцеловала, вставая у него между ног и гладя его сквозь ткань серых спортивных штанов.

Мне хотелось поцеловать его всюду. За каждый раз, когда кто-то хотел сказать, что любит его, но не сделал этого. Мне хотелось покрыть его таким количеством любви, чтобы он никогда больше не смог отказаться принимать ее.

Я покрыла поцелуями его твердую, упрямую челюсть до мочки уха, и улыбнулась, почувствовав, как шевельнулся его член у меня под рукой. Когда я проникла под резинку его штанов и стиснула его, Кен накрыл ладонями мою грудь. Когда я коснулась своим большим пальцем скользкого кончика, Кен прижал своими руками мои торчащие проколотые соски. Пока я целовала его шею, Кен проводил по всей длине моего тела. И, когда я вела языком по дорожке посреди его живота, обводя выступающие мускулы, его пальцы играли колокольчиком в моем клиторе.

Это не было силовой борьбой. Никто не нападал, никто не сопротивлялся. Никто не был ни садистом, ни мазохистом. Были просто мы – два человека, которые наконец научились говорить на одном языке.

Я доцеловала его до самого члена, наклоняясь над ним и готовая услужить. Но прежде чем я успела взять его в рот, Кен ухватил меня за тощие бедра и приподнял на постель. Заверещав, я приземлилась рядом с ним на руки и коленки, а он откинулся на спину с хищной улыбкой. Мои глаза прошли тем же путем, что мой язык – от его прекрасных сжатых губ до прекрасного блестящего члена. Я взобралась на него, собираясь завершить начатое. Руки Кена сжали мою задницу и развернули меня так, что я оказалась верхом на том, чем только что любовалась.

Поглотив его, я стонала над его гладкой плотью, а он мелькал и порхал языком над моей. Мои ноги задрожали, и я начала двигаться быстрее, стараясь не рухнуть от невыносимых ощущений, и своих чувств, и нарастающего удовольствия между ног. Всего этого было слишком много, и мне не за что было держаться. Мои стоны перешли во всхлипывания, а дрожь – в конвульсии. Прислушавшись к моим мольбам, Кен подчинился.

Перевернув меня на живот, он накрыл мое тело своим, со всем его теплом, тяжестью и электрическими вибрациями. Он превратил меня в живой электрический провод, а когда он наполнил меня сзади, я сжалась вокруг него, вцепилась в простыни и зарыдала в экстатическом восторге, и это зажгло его тоже.

Когда Кен с проклятиями рухнул поверх меня, я улыбнулась даже шире, чем Джулия Робертс в книжном магазине Хью Гранта. Потому что я больше не была девчонкой, стоящей перед парнем и умоляющей его о любви. Я была женщиной, лежащей под мужчиной, который любил ее сильнее, чем это казалось ей возможным.