‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Неожиданно для себя самого меня захлестывает… Горькое и едкое чувство, привкус которого чувствуется на губах. Обида. Она проникает под кожу, стремительно растекаясь ядовитой жижей по венам. Отравляя настырные мысли.

Уж с Князевым она, должно быть, не так холодна! Или с тем своим гопником на черной приоре.

Бесит. Как же бесит!

Ненависть к однокласснице яростно жжет грудную клетку.

Сжимаю в кулаке волосы и толкаю сильнее к двери, врезаясь в худенькое тело, и поцелуй мой становится настолько отчаянным, что я не сразу замечаю стук в гребанную дверь.

Звук просачивается словно сквозь вату.

Алена ощутимо толкает меня ладонями.

Один раз. Еще.

Смотрю на нее поплывшим взглядом.

Глаза полыхают костром ярости, и в них палящими искорками пляшут на пару возмущение и стыд. Моргает часто-часто.

С возвращением! Отмерла статуя Свободы.

Влепляет мне хорошую пощечину. Особенно звонко прозвучавшую в угнетающей нас обоих тишине кабинета.

Настойчивый стук в дверь и голос Циркуля — вот вообще меня сейчас не волнуют.

Залепила ПОЩеЧИНУ. МНЕ!

Несколько секунд пялюсь на Лисицыну, пышущую гневом. Что до меня… засадила она от души. Но я, находясь в состоянии «отвал башки», опять делаю это. Целую. Снова.

Ответь, дура!

Мне, наверное, нужно было это тогда как гребаный воздух, которого не хватало. Пойму я позже.

Дерется на этот раз, вырывается, как ненормальная, вынуждая нахмурить брови, отодвинуться от нее и привалиться плечом к стене, тяжело дыша. Прикрыть глаза. Всего на секунду.

Залепила мне пощечину, уму непостижимо!

Я перевариваю происходящее, а Лисицына тем временем впадает в словесную кому. Ну хоть какой-то плюс.

Кажется даже стены давить начинают.

Смотрю на девчонку.

Стоит Растрепанная. Смущенная. С ярким алеющим румянцем, горящим на щеках. Глаза на мокром месте. Опускает взгляд в пол и отворачивается. Трясущимися руками подхватывает упавший с плеча в пылу спора рюкзак.

— Кто. Тебя. Просил? — осевшую густым туманом немую тишину разрывает ее надтреснутый голос.

— Сама виновата, — отвечаю мрачно. Достаю из кармана ключи, потому что там, за дверью, судя по галдежу, уже построился весь педколлектив нашей гимназии.

— Лисицына! Беркутов! — разрывается Циркуль. — Вы что там делаете? Немедленно откройте!

Лиса дергается от неожиданности. Вся на нервяках. Трясется как заяц. Смотрю на то, как она, краснея пуще прежнего, поправляет волосы, и не могу сдержать смех. Получая в ответ полный ненависти и презрения взгляд.

И тут до меня доходит.

Ты дебил, Беркутов. Поцеловал Лисицыну.

ЛИСИЦЫНУ!

И она тебе даже не ответила…

«Так кто кого переиграл?» — задаю я себе вопрос, глядя на то, как по ее лицу катятся слезы, которые она, к своему горячему стыду, впервые при мне не сумела сдержать…

Алена

Ногтями впиваюсь в ремень от сумки. Слезы обиды все же застилают глаза и катятся по моим пылающим щекам.

Какой ужас…

Кто дал ему право, кто?

Как посмел вообще?

— Че ты ревешь? — недовольно осведомляется он, вздыхая так, будто вагоны всю ночь разгружал.

Ирод.

Даже смотреть в его сторону не могу.

— Лиса, слышь, — режет тишину кабинета его голос.

Чудовище.

Я тяну носом воздух, пытаясь успокоиться, но тело живет своей жизнью: оно дрожит так, будто я вышла голой на мороз.

— Слышишь? — произносит сквозь зубы, отталкиваясь от стены.

Я резко дергаюсь в сторону. Пусть только подойдет, клянусь, исцарапаю его надменное лицо.

— Открой, — сглотнув шершавый комок в горле, повторяю я.

Просто уйти отсюда. Просто подальше от него. Куда глаза глядят. Чтобы не видеть Его. Не чувствовать. Как с такой тяжелой аурой можно было уродиться?

— Че ты разревелась-то? — никак не отстает от меня с расспросами.

— Идиот пернатый! — беспомощно вою я от безысходности и отчаяния. И да, голос мой звучит очень постыдно. Прям откровенно плывет предательски. — Ненавижу!

На мое счастье, кто-то открывает дверь ключом с обратной стороны. Не теряя ни секунды, устремляюсь к выходу и вылетаю на свободу, задев одноклассника-полудурка плечом.

— Алена! — начинает заводить свою шарманку Элеонора Андреевна, наш классный руководитель, но я ее уже не слушаю.

Не до Циркуля сейчас, вот честно. Налетаю на уборщицу, которая держит в руках ведро. Оно опасно покачивается, и вода разливается по полу. Женщина начинает громко возмущаться и причитать. Извиняюсь за свою неосторожность и бегу по коридору.

Игнорируя крики Пельш, доносящиеся мне в след.

Не обращая внимания на тех, кто наблюдает за моим побегом.

Стараясь не слышать голос Беркутова.