Мне нужно стереть с ее лица выражение заносчивого Победоносца.

Уж больно она увлеклась, даже не подозревая о том, что заставила кровоточить старые, но до сих пор незажившие раны.

Тему отца ей вообще поднимать не следовало… На секунду перед глазами мелькает отвратительная картина.

Парк. Толпа возбужденных детей и порядком подуставших от их капризов родителей. Качели-карусели. Восьмилетний я. Тридцать первое августа. Горячая пора перед школой… Мне в первый класс идти. Я этого очень ждал.

Отец смеется. Он всегда мной гордился. Говорил, что я стану лучшим. В классе, в школе, в спорте. Везде…

В тот день Саша Беркут все-таки нашел время для своего любимого сына.

Забросил все дела, наплевав на график, в котором не было места даже для пятиминутки с кофе, распустил охрану и посвятил свое драгоценное время мальчишке, так давно об этом мечтающему.

Я погружаюсь в чертовы воспоминания. Они душат меня до сих пор. И никогда не отпустят. Слишком живые, слишком болезненные. Особенно во снах.

В воздухе витает запах сахарной ваты и попкорна. Он так прочно въелся в легкие! Не вытравить. Не забыть! Как и следующее мгновение. Клоун, проходящий мимо. Секунда — и отец на земле.

Упал. А я не могу понять, что такое…

Хор голосов. Смех. И люди сперва даже не обращают внимание на лежащего на тротуаре человека, истекающего кровью. И на испуганного мальчика, в ужасе наблюдающего за тем, как сильный папа не может встать.

Чей-то крик. Его переворачивают.

Я никогда не забуду…

Нож, воткнутый по самую рукоять в печень. И алую-алую кровь, заливающую его любимый джемпер. Бежевый, с тонкой полоской. Мать подарила ему его на день влюбленных…. Он так любил его надевать!

Сжимаю Лисицыну сильнее, зажмуриваюсь до цветных, мигающих точек перед глазами. Целую ее. Чтобы забыться, возможно. Чтобы выкинуть сейчас из головы тот эпизод, о котором она невольно напомнила!

С удовольствием замечаю, что девчонка напугана и дрожит. А еще чувствую грудью, как гулко колотится ее сердце, барабанной дробью отдавая мне прямо в ребра.

Открываю глаза. Смотрю на нее.

Разволновалась, раскраснелась. А храбрилась-то, храбрилась! Нос задирала! Все, как всегда. Не рассчитала свои силы, дуреха!

Ее тело напряжено, оно натянуто как тетива. Честно говоря, не припомню, чтобы кто-то из девчонок вот так зажимался рядом со мной, скорее даже наоборот, они всегда напрочь теряли голову и блаженно таяли в моих руках как щербет на солнце.

А Лисицына… не сдается ни в какую.

Чуть отклоняюсь и, повинуясь дурацкому порыву, провожу языком по блестящим, влажным губам. Лиса сперва вздрагивает, а потом и вовсе замирает. Как-будто в оцепенение впадает, чем я тут же незамедлительно пользуюсь.

Пальцами левой руки нетерпеливо давлю на скулы, вынуждая девчонку открыть рот. Минуя дрожащие уста, наконец, пробираюсь глубже, касаясь ее языка.

Ее длинные ресницы отбрасывают тень и трепещут, грудь высоко вздымается. Щеки вспыхивают ярким румянцем, дыхание учащается, и я без зазрения совести питаюсь этим ее страхом. Пью его, забираю себе. Она больше не сопротивляется, хоть и по-прежнему не отвечает из вредности. Иначе, это была бы не Лисицына, верно?

Запах земляники (теперь я вдруг понял, что это она) щекочет ноздри, а от ощущения мягких, дрожащих губ начинает не по-детски крыть, хоть поцелуй-то этот по сути выходит совсем пионерским…

Левой рукой удерживаю ее волосы, чуть оттягивая назад. Так, чтобы не могла отодвинуться и отвернуться, пальцами правой — с нажимом веду от мочки уха к подбородку, спускаясь ниже.

Внутри меня клокочет черная злость.

Как же она меня бесит! Прямо ненавижу! Почему, почему не умеет закрывать рот вовремя!?

Сжимаю тонкую шею, подаваясь еще сильнее вперед.

Лисицына, задыхаясь от моего напора, обреченно охает. Цепляется за мою рубашку трясущимися пальцами, в попытке отодрать от себя.

Вздрагивает всем телом и рвано выдыхает в тот момент, когда я начинаю безжалостно и грубо терзать ее губы: кусать, ласкать. Наказывая за длинный язык.

Меня и самого отчего-то трясет. Будто озноб нападает. Лихорадка. Сдавливаю хрупкое плечо, ощущая, как горит ее кожа под тонкой тканью школьной блузки, застегнутой, как обычно, наглухо. До самой верхней пуговицы.

Строит из себя послушницу монастыря… Как же!

Взбесившись отсутствию отчего-то нужной мне реакции, еще сильнее стискиваю тоненькую девчонку в руках. Сжимаю вспотевшими ладонями узкую талию, вынуждая прогнуться в спине.

Она такая худенькая и почти прозрачная, что в какой-то момент я боюсь тупо раздавить ее. Но вместе с тем завожусь все больше, ведь девчонка по-прежнему — лед. Позволяет мне делать то, что хочу, но при этом — в ответ абсолютно ничего. Айсберг.