Что еще за чушь?

— Это было в Питере, во время прогулки нашей группы по Невскому проспекту. Квартира полыхала, ребенок был дома один. Если бы Ян не вытащил его оттуда, выбравшись в окно…

В памяти всплывают брошенные в пьяном бреду слова:

«Ты должен был спасти ее, чертов кусок дерьма. Хоть что-то стоящее мог сделать в своей жизни!»

— Господи, да вы представьте, как страшно ему было? Страшно снова не успеть.

Перед глазами стоит картинка двенадцатилетней давности. Восьмилетний Ян сидит на снегу. Стискивает бездыханное тело Алисы и просит ее вернуться.

Потираю виски, сжимаю челюсти до скрежета зубов.

— Вот видите… Что вообще вы знаете о нем? О его жизни?

Реагирую не сразу. И не так, как надо бы.

— Я знаю достаточно. Я был в курсе всего. Думаешь, не горжусь его победами в спорте, в учебе?

Немыслимо.

Это что сейчас происходит? Оправдываюсь?

— Это все не то… Я о том, что творилось у него вот здесь, — прикладывает ладонь к груди.

Между нами повисает напряженная пауза.

Крыть мне нечем.

Где-то там, глубоко внутри, на секунду восстала из пепла совесть.

— Я вот рискнула туда пробраться, но обожглась. Инициатива не всегда уместна и, как говорят, наказуема… — первой прерывает затянувшееся молчание.

— Скажи, Дарин, твое отношение к моему сыну изменилось, после того, как ты узнала некоторые… подробности его биографии?

— Нет, — ни секунды не раздумывает над ответом.

— Тогда что происходит?

— Дело не в его душевной болезни…

— Я, кстати, отнес ему твои книжки. Те, которые ты напрасно таскала в СИЗО.

— Уже неважно.

Не слепой. Еще как важно, причем для обоих.

— Отпрыск доволен, просил передать спасибо и страстный поцелуй. Иди сюда, передавать буду, — тяну к ней свои загребущие лапы, чтобы хоть как-то разрядить обстановку.

— Игорь Владимирович! — пищит, уворачиваясь. — Лжете и не краснеете. Я отлично знаю Яна и поведение, которое вы описываете, для него нетипично.

Перегнул похоже. Раскусила.

— Торкает его от тебя не по-детски, — взъерошиваю волосы на ее макушке. — По-моему, это очевидно.

— По-моему, все его действия говорят об обратном, — начинает злиться.

— Много ты понимаешь, глупая. Навестишь его? Я договорюсь с врачом.

— Нет, — решительно противится она. — Я к нему больше ни ногой. Конец значит конец, и давайте не будем обсуждать это.

Конец. Уж не мой ли придурок из лучших побуждений так решил?

— Видела бы ты его бритую голову, — не могу не поделиться.

— Это шутка? — моментом меняется в лице.

— Вот и я говорю, дебилоид. На уголовника не канает, но выглядит это странно. Я привык уже к его патлам, а тут нате, здрасьте.

Неопределенно ведет плечом и вскидывает бровь. Небось даже представить подобного не может. Ян Кучерян и без кудрей. Моветон.

— У тебя ко мне был разговор, — напоминаю, разливая кофе по чашкам. — Сядь.

— Это касается одной женщины, которую поместили в наш центр, — взволнованно вздыхает.

— Ты про этот ваш дом престарелых? — шарюсь на полках в поисках пиалы с конфетами. Сам их не жру, но девчонка вроде как любит сладости.

— Да.

— Выкладывай.

— Филатова Мария Сергеевна — наш новый постоялец и бабушка моего преподавателя. Еще до новогодних праздников он увидел меня в центре и попросил повнимательнее за ней приглядывать.

— За бабло? — прищуриваюсь.

— Деньги предлагал, но я отказалась.

— И почему я не удивлен, — бормочу, усмехнувшись.

— Мне за мою работу платят зарплату и в чужих деньгах я не нуждаюсь, — тоном дюже правильной училки поясняет она.

— Похвально…

— Так вот, Денис Андреевич… он… Мы… — стопорится как заевшая кассета.

— Говори уже как есть, — вижу, что по какой-то причине жмется.

— Он пытался за мной ухаживать. Когда узнал о том, что Ян не появится на занятиях, стал чересчур настойчивым. Я бы даже сказала, назойливым. Цветы, подарки, сообщения, звонки… — смущаясь, повествует она.

— Тааак и… — многозначительно вскидываю бровь. — Поговорить с ним, чтобы отвалил?

— Нет, я сама с этим разобралась. Вот только… недавно начали происходить странности. Марии Сергеевне стало хуже. Она слегла, на глазах угасает.

— И?