— Спасибо за заботу, Виталик. Тронут. А теперь, сделай одолжение, исчезни, не то рикошет еще словишь.

— Ты… — растерянно приосанивается и поправляет очки.

Захлопываю дверь прямо перед его носом.

Жаба мерзкая.

Послабляю удавку на шее. Осматриваюсь.

В кабинете Оксанки стоит непривычная тишина. Разве что стук ее пальцев о клавиатуру с этой самой тишиной резонирует.

— Я закончил, — сообщаю, оставляя бумаги на столе.

— О, Игореш, ты уже? — отрывает сосредоточенный взгляд от экрана монитора.

— Эти копии Дегтяреву передашь.

— Окей.

— Как тут у вас дела?

— Хорошо, — улыбается Оксанка. — Только Дарина от всего отказалась. Кофе, чай, конфеты, задушевная беседа — все мимо, — вздыхает и косится на гостью.

Неудивительно. Стресс очередной испытала.

Девчонка сидит у окна. Теребит пальцами подол простого строгого платья. Бледная и прибитая пялится в одну точку.

— Спасибо, что приглядела за ней, Оксан.

— Было бы за что благодарить. Ты уже уходишь?

— Да. Арсеньева, поднимаемся, — гаркаю, разворачиваясь к двери.

Она послушно встает. Движется за мной призрачной тенью.

В коридоре пусто. Пока идем к выходу, не разговариваем. Уже на улице, спускаюсь по ступенькам и оборачиваюсь. Еще раз внимательно на нее смотрю.

— Ты как? В норме?

— Да, — сипит, а у самой подбородок дрожать начинает.

Во время заседания она держалась молодцом, но сейчас бомбанет, по-любому.

— Что за депрессия? Все прошло как надо, — предпринимаю тухлую попытку приободрить.

Издает что-то нечленораздельное, похожее на «угум» и закусывает нижнюю губу.

— Реветь удумала? — осведомляюсь порицающе.

Отрицательно мотнув головой, шмыгает носом.

— Все закончилось. Выдохни.

Она и выдыхает. Рвано, тяжко, с надрывом. И этот чертов звук под самую кожу пробирается.

— Эй, ты справилась, — хмуро наблюдаю за тем, как она борется с собой.

Зажмуривается. Пытается совладать с накатившими эмоциями, но, видимо, нервная система дает-таки сбой.

Слезы градом льются по щекам, худенькие плечи подергиваются.

Отворачивается, закрывает лицо ладонями, и я вдруг ловлю себя на несвойственной для меня мысли — девчонку искренне жаль… Хлебнула в свои девятнадцать прилично. С дебилом моим связалась. Уже одно это — полный финиш. Про историю с Каримовым вообще молчу. Пока она заново пересказывала события того вечера, думал только о том, как бы не свернуть шею Каримовскому ублюдку, сидящему в инвалидном кресле.

Была бы Арсеньева моей дочерью, тупо закопал бы его в лесу. Но не сразу.

— Ну все, — следуя какому-то странному порыву, грубовато притискиваю девчонку к себе.

Сперва замирает и протестующе напрягается всем телом, но потом, видать, внутри что-то происходит. Заходится тихой истерикой. Рыдает, никак остановиться не может.

Вообще, к бабским слезам я давно уже равнодушен, но тут… отозвалось.

— Ну порыдай, если надо, — коряво поглаживая ее по волосам, разрешаю великодушно. — Скоро у тебя все наладится.

Тупые общие фразы. Терпеть их не могу, но зачем-то говорю.

Первые тяжелые капли дождя падают на землю. Отбивают ритмичную дробь по гладкой поверхности асфальта. А мы все стоим. До тех пор, пока раскат грома не разрезает затянутое черными тучами небо.

— Извините, — Дарина отстраняется и смущенно опускает глаза.

— Поехали, пока в меня херова молния не шарахнула. Я ее до смерти боюсь… — признаюсь зачем-то.

Кивает, и мы быстрыми шагами направляемся к парковке, расположенной слева от здания. Наблюдать за развернувшейся непогодой из машины куда приятнее…

— На ближайшей остановке высадите, пожалуйста, — лепечет, принимая из моих рук салфетки.

Сто лет в бардачке лежали. Пригодились, спасибо Марьяне.

— Давай без этих твоих финтов. Я устал и хочу жрать. Поужинаем где-нибудь в ресторане, расскажешь, о чем хотела поговорить, и я отвезу тебя в общежитие.

— Не пойду в ресторан, — упрямится.

— Тогда в штаб, но ты готовишь и первое и второе, — сразу выдвигаю свои условия.

— Хорошо, — соглашается и даже не спорит.

Штаб — это квартира сына. Там мы с ней регулярно собирались для того, чтобы обсудить грядущие заседания. Как я понял, девчонка чувствует себя безопасно в этой его мрачной конуре. С каким-то особым трепетом относится к логову Яна. Полагаю, причина в бабских заморочках. Воспоминания и прочая сопливая ересь…

— А плов умеешь мутить? — интересуюсь, выезжая с парковки.

— Умею, — отзывается тихо.

— Тогда мне нужен и борщ, и соус, и плов.

Вижу, как дергается уголок ее губ.