— А на черта сбрил? — искренне любопытно. Всю жизнь ведь кучерявым ходил.

— На спор. Люди тут… интересные, — давит кривую улыбку. — Развлекаемся, как можем.

— Это тебе, — поясняю, замечая очередной взгляд нарика-книгофила, обращенный в сторону макулатуры.

— Верни назад, — командует холодно. Сам себе противоречит…

— Это из СИЗО.

— В смысле?

Тянется за одним из талмутов. Открывает на середине. Читает какие-то пометки, сделанные карандашом.

— Ну я так понимаю, это недошедшие до тебя передачки.

— Все равно верни, — упирается рогом.

Вот ведь морда противная, и как я при этом девчонке в глаза должен смотреть?

— Скажи ей, что мне это больше неинтересно.

Говнюк. Неинтересно, как же! А то я не приметил, как дрожали его пальцы, перелистывающие страницы.

— Так че там мать?

— В депрессии. К тебе сюда не поведу, а то придется оставить в соседней палате.

— Не надо было вообще ей говорить, — смотрит на меня недовольно. — Пусть бы дальше тусила в этой своей Италии.

— Не гони, все равно узнала бы от кого-нибудь.

— От кого?

— Я тебя умоляю. Слухами земля полнится.

— Очкуешь из-за пятна на репутации? — закидывает руки за голову.

— Собаки лают, караван идет, — заявляю деловито.

Заразил, падла, умными изречениями. Вечно ходил тяфкал под ухо.

— Суд над Каримовым состоится послезавтра? — откидываясь на спинку стула, уточняет как бы невзначай.

— Да.

Такое количество исков на моей памяти подано впервые. Каримов-старший уже подумывает о смене рода деятельности. Сынок поднасрал конкретно, столько грязных историй за спиной собрал…

— Почему заседание переносили?

— Обстоятельства.

Нарочно отвечаю односложно. У него ж башню рвет, из-за того, что он ни фига не знает.

Три. Два. Один…

— И как… она? Боится с ним встретиться в зале суда? — будто через силу спрашивает.

— Ей нечего бояться, я рядом. Да и вообще, гордись, Ян, соплей твоя девочка не распускает.

— Она не моя, — разглядывает сколы на поверхности стола.

— Ну и дурак, — повторяю скучающим тоном.

— Не лезь в это, — поднимает взгляд и предостерегающе сверкает глазами.

— Тебе не нужна, себе заберу, — сообщаю на полном серьезе.

— Ты совсем охерел, козел старый?! — с перекошенной мордой вскакивает со стула, бросается на меня и хватает за грудки.

Вот это я понимаю молниеносная реакция.

— Тихо, тихо, а то я сейчас санитаров приглашу, — склоняю голову чуть влево.

— Валяй…

— За нее хлебало мне начистил три года назад? — сам себе киваю. — Да-да… Я все вспомнил.

— Если ты хоть пальцем…

— Остынь, щенок, и думай, что несешь! — резко обрываю его нелепые фантазии. Но он словно не слышит.

— Ты… только попробуй, — яростно дыша, цедит сквозь стиснутые зубы.

Ну понятно. Клинический случай. Могу себе представить, как его накрыло после просмотра тех снимков, и что вообще происходило во время потасовки. Хотя чего представлять, медицинское заключение избитого до полусмерти Каримова говорит само за себя. Это ему еще повезло, что обдолбанный какой-то дрянью был. Мне кажется, он только благодаря этому и выжил.

— За нож возьмешься? — троллю, прищуриваясь.

Отпускает жалобно потрескивающую ткань и отходит на шаг.

— Возьмусь, если надо будет, — обещает без раздумий.

— Провоцирую, а ты ведешься, — цокаю языком.

— Я предупредил тебя… — все еще угрожает.

— Для меня на хрен загадка века, что она в тебе нашла, — поправляю ворот рубашки.

— Заткнись.

— Это ж надо было так по-тупому просрать все…

— Свали, а? Просто свали.

— Кстати, Дарина о тебе даже не спрашивает.

Держится стойкий оловянный солдатик, хотя иной раз посмотрит так, что и без слов все в принципе понятно…

— Зато с Беркутовым — не разлей вода, — подаюсь чуть назад, на всякий пожарный. — Он ее уже и с родителями познакомил.

— Какого…

Ой, мать честная, аж затрясло бедного. Надо бы поосторожнее, а то опять в фазу обострения уйдет.

— Выдохни, придурь, он ей Савку привозит, — откровенно потешаюсь, но смех застревает в глотке, ведь Младший резко меняется в лице. — Познакомить пришлось, потому что Чудик мозги родичам вынес.

Молчит. Савелий — больная для него тема. Вон как передернуло. Агрессия куда-то испарилась. Острая болезненная тоска в глазах промелькнула.

Скучает. Вижу. Знаю.

— Ему хорошо с Дариной. Истерия по папе-Яну поставлена на паузу. Гуляют, рисуют, занимаются.