— Слушай, а как часто в твоих вещах копошится Гаврилин? — наполняю пробирку его кровью.

— Он был в моем офисе? — отвлекается от происходящего, приходит в бешенство за доли секунды, чем я и пользуюсь, меняя одну емкость на другую.

— Да. Еще и в кресле твоем сидел.

— Какого дьявола? — аж багровеет от накатившей ярости.

— Этот вопрос можешь адресовать своей подстилке. Ключи от твоего кабинета только у нее и у меня. Не удивлюсь, если они с Гаврилиным на пару тебе палки в колеса вставляют. А может, он и ей…

— Заткнись! — не позволяет озвучить мои предположения.

— Я-то заткнусь, но выводы делай, — убираю иглу, обрабатываю место инъекции и накладываю повязку.

— Можешь дышать, трипанофоб^[9].

Придирчиво осматривает свою руку, пока я утилизирую использованные перчатки.

— Теперь утка, уважаемый.

— Иди ты…

Что ж. Предсказуемо.

— Тогда вставай, — демонстрирую ему баночку. — Айболиту надо убедиться в том, что ты не собираешься отойти в мир иной.

Закатывает глаза и начинает копошиться.

— Здорово, дядь Игореш!

Беркутов вламывается в палату как раз в тот момент, когда донор с моей помощью поднимается с кровати, сопровождая каждое свое действие красным словцом.

— А че уткой не воспользовались? — комментирует наше передвижение.

Еще и стоит разглядывает ее словно экспонат какой-нибудь. Придурок…

— На голову ее себе надень! — орет папаша, повиснув на мне всей тушей.

Нога и рука у него в гипсе. Так что, он тот еще ходок…

— Дальше сам справишься? — нарочно играю на его нервах, когда добираемся до пункта назначения — туалета.

— Дай сюда! — выхватывает банку для анализов, и я терпеливо жду, когда он закончит.

— Дядь Игорь, а как вообще себя чувствуете?

— Дерьмово, — живописно описывает свое состояние мой родитель.

— Плохо… Мы, кстати, отогнали вашу тачку в сервис. Парни сказали, недели две потребуется на ремонт, — сообщает он.

— Смотрите мне, пусть не косячат эти ваши парни, — застегивает ширинку.

— Все? — уточняю на всякий пожарный. — Или может…

— Все. Тащи меня назад, — скрипнув зубами, приказывает великодушно.

— Ну погнали.

— Трындец вы парочка, — хохочет Рома, наблюдая за нами. — Тетя Марьяна-то приедет?

Стреляю в него красноречивым взглядом.

— Марьяна повезла своего хахаля на Бали. Ей не до бывшего мужа, загремевшего в больницу по причине дтп, — бубнит отец.

И мне почему-то кажется, что его голос звучит несколько обиженно. Хотя возможно ключевое слово кажется…

— Зови гребаного лекаря. Пусть даст мне обезболивающее.

Очень вовремя к нам наведывается Лиза.

— Я сейчас все вам принесу.

— И побыстрее! — поторапливает ее папаша.

Медсестра заглядывает в лоток и, заметив там пробирки, наполненные кровью, облегченно вздыхает.

— И на раковине баночка, — киваю в сторону сортира.

— Спасибо.

— Где мои папки?! — пялится на Рому пострадавший.

— Все вот тут, дядь Игорь, — Беркут протягивает моему нервному родителю сумку.

— И воды налей мне…

— Ща, — сверкая пятками, спешит исполнить его, язык не поворачивается сказать, «просьбу».

— Ян, иди по-быстрому оформи мне выписку, — продолжает раздавать приказы пациент.

— Минимум еще двое суток релаксируешь тут, а дальше видно будет, — невозмутимо бросаю через плечо.

— Какие двое суток? Спятил? У меня суд послезавтра.

— Не ори. Уже чуть не отправился на небеса, торопыга, — выдерживаю его тяжелый, испепеляющий взгляд. — Придумаешь что-нибудь. Ты ж изворотливый.

— Что я тебе придумаю?! В своем уме? Я два месяца угробил на это дело! И все коту под хвост?

— Организуем тебе онлайн-вещание, трудоголик херов.

— Эти забери. Не нужны, — отдает две пухлые папки Роме. — Не потеряй, понял?

— Отдам вашему отроку на хранение, — прижимая к груди вверенную ценность, обещает Птицын.

— Пошли, прихвостень, надо в академию заехать. Там уже чуть ли не панихиду мне заказывают. Оборвали трубу.

Уже намереваюсь уйти.

— Свет включи мне, Ян.

Заколебал. Царевна, блин.

Щелкаю выключателем.

— В пакете фрукты и всякая полезная провизия. Дотянешься.

— Бабло откуда, сынок?

Это его «сынок» звучит так искуственно-тошнотворно…

— А Ян же у нас теперь работает, дядь Игорь! — делится последними новостями мой друг-идиот. — Честно трудится и вечером, и ночью. Прикиньте?

— Беркутов… Язык без костей, вырвать легко, — на всякий случай напоминаю я ему.