Мила вышла из ванны, вытирая на ходу волосы махровым полотенцем. Она замерла возле постели, на которой, раскинувшись, как большая красивая кошка, лежал Ричард. Одеяло скрывало его сильное мускулистое тело до пояса, оставляя ее растерянному, но восхищенному и слегка грустному взгляду мощные плечи и рельефную грудь. Солнечный свет нещадно ласкал его прекрасное тело, словно приглашая и ее присоединиться. Мила уронила полотенце, любуясь совершенством мужчины, с которым она провела последние несколько часов в страстном бредовом соитии. Ослепительная вспышка счастья, несущая за собой неотступную боль. Самые противоречивые чувства разрывали ее сердце на осколки.

Она любила его, как никогда и никого в своей жизни и что-то подсказывало ей, что так будет всегда. Но то, что разделяет их не преодолеть даже ценой жизни. Они обречены страдать. Боль и страсть, страсть и боль. Сколько еще сможет выдержать ее смертная душа до того, как сломается окончательно и бесповоротно? Сколько бы не бежали они на встречу друг другу, им никогда не встретиться и не соединиться. Она чувствовала себя ракушкой, выброшенной на песчаный берег сильной волной, застывшей в ожидании прилива, который унес бы ее обратно в море. Ей хотелось скользнуть под одеяло, прижаться к теплому родному телу и забыть обо всем, спрятаться от реальности, забыться. Только от себя не убежишь, не скроешься.

Мила отвела взгляд и, медленно ступая босиком по мягкому ворсу, подошла к окну, закрыла его и опустила жалюзи. Пусть он спит, ее тысячелетний хищник, ее прекрасный зверь. Во сне не нужно думать, как выглядят твои глаза при неподкупном свете дня. А она никуда не пойдет, а ляжет рядом с ним, и целый день будет смотреть на него, любоваться им, упиваться близостью и не думать о завтрашнем дне. Она позволит себе эту маленькую слабость последний раз. А завтра…. Завтра будет хуже, чем вчера.

— Ты не хочешь есть? — голубые глаза обеспокоенно глянули на Вадима Розовского через частые прутья решетки. Свернувшись на матрасе, брошенном в углу его клетки, он делал вид, что не слышит вопроса. Возле него на полу стоял поднос с полными тарелками, но он не притронулся к еде. Подняв голову, он посмотрел на амулет, висевший на зеркале за пределами его досягаемости. Вадим несколько суток наблюдал, как его стражница каждое утро встает с постели, которая находиться в этой же комнате, садится перед зеркалом и расчесывая свои золотые кудри, смотрит на свое отражение. У нее удивительные глаза. Ярко-голубые, глубокие, словно океан, живые и нежные. Но он-то знал, как она беспощадна. Эта хрупкая на вид девушка обладала невероятной физической силой. Она посадила его в стальную клетку, установленную в ее спальне. Он даже не мог, понять в каком городе находится, что это за дом и, как он сюда попал. Все, что он видел за последние дни, была эта комната с мрачными черными стенами, старое, покрытое лаком трюмо, простой деревянный стул и узкая железная кровать, больше напоминающая больничную койку. И еще эта странная женщина, исчезавшая после полуночи за дверью, ведущей в темный коридор. Здесь не было ни телевизора, ни радио, ни телефона. Вадим чувствовал себя отрезанным от мира и начинал сходить с ума, понимая, что здесь его никто не найдет, если ему не удастся вырваться. Он пытался умолять ее, но рыжеволосая бестия была непреклонна. Она говорила мягким мелодичным голосом, ее речь была правильной и спокойной, но за этой обходительностью скрывалась звериная жестокость. Нет, Вадим ни разу не видел ее в приступе гнева, но слышал, как она кричит по ночам, как царапает стены, рычит и свирепствует. Он был уверен, что под этой комнатой в подвале есть еще одна клетка… для нее. Потому что она — та, которая заразила его кровь неизлечимым недугом. Она сняла с него амулет, лишив всякой надежды на спасение. Но не мог ненавидеть ее. В глазах цвета чистого неба застыло одиночество целой вселенной, лишь иногда в них проскакивала надежда, когда она смотрела на него. Кем бы, не была эта женщина, она была очень несчастна и одинока.

— Почему ты не хочешь немного поесть? — она продолжила увещевать его мелодичным мягким голосочком, от которого хотелось выть. Вадим развернулся и сел. Лицо его было покрыто жесткой щетиной, мышцы затекли и ныли неимоверно, многозвучие окружающего мира раскалывало мозг, но это были не те звуки, которые помогли бы ему определить свое место расположения. Он слышал, как скрипят половицы в старом доме и возятся крысы под полом, как ветер шелестит листьями на деревьях в саду возле дома. О том, что сад есть, говорил, неповторимый аромат цветов и травы доносившийся из окна. Запахи, звуки, обострившееся зрение — это было только началом необратимых изменений, происходящих с ним. Вадим чувствовал себя гораздо сильнее, энергия била в нем через край, но ему не куда было ее девать и он метался по своей клетке, как раненый зверь. Особенно тяжело становилось по ночам. Его мышцы наливались свинцом, появлялось странное ощущение отстраненности от реального мира и ярость, неукротимый гнев, заставляющий его бросаться на железные прутья. В эти моменты Вадим уже не был уверен, что остается самим собой. Он постепенно терял контроль, зверь просыпался в нем и овладевал его душой.

— Вадим. — снова позвала его стражница. — Ты должен есть.