И почему мне всегда хотелось быть тем, кто управляет этим поездом? Зачем мне этот груз ответственности? Разве я получаю что-то взамен?

Крушения неизбежны. Катастрофы, аварии, потери…

Я тоже ошибаюсь. И мои планы, идеи, четко выверенные цели окажутся провальными и в один определенный момент мне представится возможность узнать, насколько никчемной и смешной была моя жизнь. Это случается рано или поздно с каждым, кто возомнил себя кем-то большим, чем просто человек. И на самом деле во мне не больше безумия или гениальности, чем в любом, живущем среди нас.

В шахматной игре победой белых или черных управляет не случай, а наблюдательность, терпение, умение впитывать и анализировать информацию, неспешность в принятии решения. Я думал, что знаю правила. Я сам их придумал.

Медленно, но уверенно передвигая фигуры, по доске, наблюдая за их сопротивлением, кривлянием и неспособностью оказывать достойное сопротивление, я ход за ходом приближаюсь к решающему раунду с еще одним, не менее сильным игроком. Но мое преимущество в том, что я знаю, что стоит на кону, а он — нет.

А, может быть, все наоборот, и нас рассудит время.

* * *

Бесконечное количество звонков от Итана атакует мой телефон. Уверен, что Хемптон побывал у меня дома, в офисе и в особняке у озера, и сейчас мечется по всему городу, одержимый мыслью о расправе, сведении счетов. Я знаю все, что он хочет сказать, и мне не нужно отвечать на звонки, слушать голосовые сообщения, которые десятками падают на автоответчик.

Ему необходимо вылить свой гнев на виновного, но кроме него самого, других виновных нет. Каждый из нас делает свой выбор в определенный момент. Итан свой сделал и проиграл. Но разве я не предупреждал его? Итан смирится, как это случается с каждым. Любая боль проходит, закаляя нас, делая сильнее. Если человек достаточно силен, то ничто, ни одно из испытаний не способно его уничтожить, но вот сделать несокрушимым — да. Я считаю Итана достаточно сильным. И он знает, что я верю в него больше, чем кто-либо другой.

Лиса ошибается, пытаясь найти в наших отношения нечто противоестественное. Хотя, она знает ответ. Алисия уже произнесла его однажды, заставив меня взглянуть на нее другими глазами.

Лучше бы она этого не делала. Лучше бы слилась с толпой других безликих, на которых я смотрел, как на актеров своей театральной постановки.

Не все дети желанные, Рэнделл.

Секрет в том, чтобы заставить их поверить в обратное.

Остановить поиск истины и цели, замкнув круг на себе. Я сделал это для каждого участника Розариума. Итан стал моим первым экспериментом — нежеланным, отвергнутым жизнью, отцом, пьющей матерью, брошенным в условия, в которых невозможно выжить. Он пытался найти спасение, смысл, выход, и я дал ему то, чего он хотел.

Я дал ему то, что однажды сделал для самого себя.

Автоответчик на моем телефоне подает сигнал об еще одном голосовом сообщении. Я удаляю его, не прослушав, и набираю номер Хемптона, решив, что время дать ответ пришло. И даже если он его не устроит, Итан ничего не сможет изменить.

После сотни неотвеченных сообщений и звонков, он забывает о том миллионе вопросов, которые посылал и обвинений, которые мечтал бросить мне в лицо.

— Где ты прячешься, мать твою? — кричит Итан в трубку, поддавшись эмоциям, нарушая очередное правило, которое считается золотым. Эмоции мешают видеть цель, сбивают с истины, толкают назад, перекрывая пути развития.

— Я не прячусь, Итан, — спокойно отвечаю я.

— Тебя нет в офисе, нет в Розариуме. Я стою возле твоего дома и здесь тебя тоже нет. Как еще я должен это воспринимать?

— Как тебе угодно, Итан. Какая разница, где я? Ты хотел о чем-то спросить меня? Задавай свои вопросы. И, может быть, на какие-то из них я отвечу.

— Это правда, что Галлахер не нанимал людей? — Итан решает зайти не с главного. Тактика, которой я его научил.

— Да. Это правда, — почти сразу отвечаю я бесстрастным тоном.

— Бл*дь, Перриш. Зачем?

— Ты вряд ли поймешь. А я не хочу тратить время на объяснения. Если бы ты следовал правилам, то все могло сложиться иначе.

— Выходит, я виноват? — кричит в трубку Итан. Я морщусь, отодвигая телефон от уха.

— Ты должен был привести ко мне Алисию, а не пытаться спасти ее. Считай случившееся уроком, наказанием, следствием своих необдуманных поступков.

— Ты совсем слетел с катушек, Перриш? Плевать на меня, заживет, как было не раз, но зачем так с ней? Что она тебе сделала?

— Ничего, Итан. Я хорошо тебя слышу. Не нужно кричать.

— Пошел на хер! Я буду говорить так, как считаю нужным.

— Тогда я не буду говорить с тобой, — спокойно сообщаю я.

— Тогда ты трус, Перриш. Только трус пытается самоутвердиться путем унижения женщины.

— Ты правда думаешь, что я нуждаюсь в самоутверждении? Опрометчивое заявление, Итан.