— Твой отец позаботится об этом. Он уговорит девушку не возбуждать против тебя дело. Процесс, конечно, запущен и шумиха поднялась немалая, но если она пойдет на мировую, то обойдется без срока. Не давай пока никаких показаний. Нам нужно дождаться версии ее адвокатов, а только потом сможем подтвердить или опровергнуть…

— Я не могу, Джон, — резко выкрикнул я. И он успокаивающе положил руку на мое плечо.

— Девушка в порядке. Ее скоро выпишут. Я узнавал, и мне сказали, что тяжелых повреждений не было.

— Я не знаю, что делал с ней, — закрыв глаза, я отвернулся, не в силах смотреть в глаза человеку, который многократно предупреждал меня. — Я не помню.

— Совсем? — осторожно спросил Джон. И я кивнул.

— Последнее воспоминание, это… как я связываю ее. А потом — полный ноль.

— Полицию помнишь?

— Да. Это… да. Смутно. Я очнулся еще, когда все тихо было. Лекси… — я сглотнул, произнеся имя, которое теперь казалось чьим-то чужим, из другой жизни, незнакомым. — Ее голова лежала на моих коленях, она смотрела на меня. А я не понимал… что, что случилось. Почему она так выглядит. Боже, я никогда не забуду, как она на меня смотрела. Никакой ненависти, страха или боли. Она почувствовала, что я вернулся, и в ее глазах была любовь, черт бы ее побрал. Она прошептала мое имя с нежностью и облегчением, словно не я… не я сделал ее такой… Джон, ты меня обманываешь. Она не в порядке. Я своими глазами видел. И я хочу знать, пусть она скажет, я должен заплатить за каждую ссадину на ее теле. Боже, Джон… — я скинул его руку со своего плеча и упал на бок, уткнувшись лицом в подушку. — Уходи, не смотри на меня. Не нужно.

И Джон ушел, оставив меня наедине с разбитым сердцем и муками совести. Когда через три дня он вернулся, я все еще был не в себе. Адвокаты Лекси хранили молчание, а я снова и снова изнурял свою память безуспешными попытками вспомнить, что происходило между мной и Лекси в закрытой зеркальной комнате. Следствие изъяло содержимое камер, которые были натыканы, как по всему дому, так и в зеркальной комнате. Но они найдут только грязную сцену в гостиной, потому что перед тем, как… Я отключил камеры в нашей с ней темнице.

— Узнаешь? — Джон протянул руку, и я увидел футляр для музыкального инструмента. Губы дрогнули в циничной улыбке.

— Издеваешься? Какого хрена ты мне приволок скрипку?

Джон подозвал охранника и попросил его снять мои наручники.

— Давай, попробуй, Джейс. Ты ничего не теряешь.

Я отрицательно тряхнул головой, но скрипка так и притягивала мой взгляд. Немыслимо, мои руки двадцать с лишним лет владели только мячом. Потирая свои запястья, я невольно шевелил пальцами, как бы перебирая струны. Я помнил… черт.

— Держи. — Джон протянул мне инструмент, и я взял. Сам не поверил, что сделал это.

Я знал, как держать ее, как управлять смычком, как наклонять голову и какой звук получится, если нажать в самом основании, большим пальцем… Мои грубые руки, привыкшие к агрессивной игре на стадионе, бесконечным дракам и дебошам, без всяких репетиций, вспомнили, что способны творить нечто чудесное удивительное и хрупкое… Неужели это было во мне всегда?

— Ты поедешь со мной? — спросил Джон, когда я закончил и отложил инструмент в сторону. Я тяжело и взволнованно дышал, совершенно потрясенный и почти счастливый.

— Да, Джон. Я поеду, — кивнул я.

— Тогда, собирайся. У тебя слушание дела прямо сейчас. Александра Памер согласна на примирение сторон, — произнес Джонатан, убирая скрипку обратно в футляр. Все радостные эмоции мгновенно покинули меня, и я снова окаменел.

— Сейчас? Почему она согласилась? — натянутым от напряжения голосом, спрашиваю я. Сейчас все мои чувства слишком хаотичны и нестабильны, чтобы я мог их анализировать. Я на самом деле боялся выходить из камеры, потому что не был готов встретиться с агрессивным миром вне стен, к которым я привык. Мальчик внутри меня, внезапно оживший, разбитый, уничтоженный болью, насилием и страданиями, преданный и брошенный не находил в себе сил выйти из своей тюрьмы и посмотреть в лица тех, кто знал, или мог знать, или догадывался… Я четко осознавал, почему уцепился за идею Джона увезти меня. И это был единственный выход, единственная возможность — никогда не видеть моего отца. Я ни в чем его не обвиняю, но ОН ЗНАЕТ. Слишком унизительно, стыдно, больно. И этого достаточно, чтобы покинуть этот город. Пока я вижу его виноватый, понимающий взгляд, я не стану другим…

— Ей, как и тебе, не нужна шумиха, Джейс. Александра хочет уехать в университет и приступить к учебе. Здоровое желание, правда? — Джон вопросительно смотрит на меня. Я прохожу вдоль своей камеры. Всего несколько шагов.

— Я увижу ее? — тихо спрашиваю, разглядывая свои руки.