Кроме свободы гулять. Я этого не сказала. Мне не хотелось портить настроение его поступка. Однако это было именно то, о чем я просила — не ради мира или обладания каким-то конкретным местом или вещью.

Чем больше он предлагал, тем сильнее я чувствовала себя в ловушке.

То, что преподносил мне Стерлинг Спарроу, имело огромную силу. С этим пришла большая ответственность. Я посмотрела на его красивое лицо. Пока он осматривал горизонт, вернулась гранитная твердость в его черты. Он не видел той красоты, которую видела я. Он видел тьму, о которой говорил мне.

Я поднесла руку к его щеке.

— Не знаю, что сказать, кроме того, что не знаю, почему я здесь. Я не понимаю, как я сюда попала и почему ты считаешь, что я заслуживаю того, чтобы разделить с тобой все это, ради чего ты так усердно трудился и что так тщательно оберегал.

— Потому что ты была обещана мне. Смешение семей сделает нас непобедимыми.

Моя рука упала.

— Каких семей? Твоя мать явно не любит меня. У меня нет семьи. Однажды я видела свою мать и не уверена, что хочу делать это снова.

— Ничего из этого не имеет значения, — сказал Стерлинг, — ничего из этого, Арания. Важно то, что ты наконец-то там, где тебе самое место. — Я начала было говорить, чтобы снова спросить почему, но он продолжал: — Подумай, что это сделает с «Полотном греха». Это тоже твоя семья.

— Стерлинг, я все еще не понимаю.

— На это потребуется время.

В свое время. Мне вспомнились его слова из нашей первой встречи.

Отпустив мою талию, Стерлинг потянулся к моей руке.

— Мне нужно от тебя кое-что.

— Что?

— Обещание. О том, где ты согласна дать мне время, необходимое, чтобы помочь тебе понять, и время, чтобы раскрыть секреты и ложь, которые скрывают твою истинную личность.

— Как я могу сказать «нет»? Ты уже показал мне гораздо больше, чем я могла когда-либо узнать.

Его голова качнулась из стороны в сторону.

— Есть вещи, с которыми будет трудно смириться. Я ненавижу, что эти части есть. Если бы я мог их спрятать, я бы это сделал, но это было бы несправедливо по отношению к тебе. Все или ничего.

Ничего.

Смогу ли я уйти сейчас, если Стерлинг даст мне такую возможность?

Могла ли я забыть то, что уже узнала, и вернуться к жизни Кеннеди Хокинс?

Я знала ответ.

— Ты дашь мне обещание? — спросила я.

Его пристальный взгляд пронизывал меня, ища, что я могу попросить у него, вероятно, зная, что есть секреты, которыми он никогда не поделится. Наконец, он сказал:

— Я попробую.

— Два обещания, я полагаю. — Стерлинг кивнул. — Будь со мной честен. Никогда не лги о вещах, которые, как ты думаешь, причинят мне боль.

— И, — подбодрил Стерлинг.

— И останься со мной. Не позволяй мне учиться хорошему или плохому в одиночку. Я слишком много времени провела в одиночестве. У меня были друзья — замечательные друзья, но все же была какая-то пустота, которую я не понимала. Я и не пыталась. За последние несколько недель это исчезло. Я не знаю, как это объяснить…

Он провел кончиком пальца по моей щеке.

— Солнышко, тебе не нужно ничего объяснять. Я прекрасно понимаю, о чем ты говоришь. Да, я обещаю сделать так, как ты просишь. И ты…

— Обещаю, — сказала я, — принять все, что ты мне скажешь, и хорошее, и плохое, потому что ты не оставишь меня одну.

Наши губы соприкоснулись. В вечернем Чикагском солнечном свете, с горизонтом перед нами и ветром, дующим от воды позади нас, мы целовались, как будто никто не смотрел.

Когда мы отступили, Стерлинг снова улыбнулся.

— Это уже после первого свидания?

— Нет, Спарроу, ты обещал мне ужин.

— Тогда мы должны вернуться к машине.

Аннабель

26 лет назад.

В маленькой, затхлой комнате мотеля мои колени подогнулись, живот свело.

— Когда-либо.

Это слово эхом отразилось от закопченных стен.

Я рухнула на потрескавшийся виниловый стул.

— Дэниел, я не знаю, хочу ли знать твои доводы. Я больше никуда не могу пойти. Я не могу оставаться в стороне от Чикаго. Я беру отпуск в окружном суде по случаю рождения Арании, но я не могу уйти из нашей жизни. — Прежде чем он успел заговорить, я продолжила: — Мой доктор тоже там. Учитывая мой возраст и историю, это очень рискованные роды. — Слезы потекли по моим векам. — Я не могу.

Сидя на краю кровати лицом ко мне, Дэниел глубоко вздохнул.

Несмотря на то, что сцена была расплывчатой сквозь слезы и эмоции, я пыталась думать, как жена Дэниела. Мужчина, сидевший рядом со мной, расставив колени и упершись локтями в колени, держась за голову, был настолько далек от студента-юриста, который заставил меня влюбиться в него, насколько это вообще возможно. На ум пришли два описания: растрепанный и растерянный.