— Ты общался с ребятами? – она делает глоток своего дешевого кофейного пойла.

Я киваю, невнятно бурча что-то, пока пытаюсь проглотить как можно больше этих отвратительных хлопьев, по вкусу похожих на картон.

— У них все в порядке?

— Да, мам. Они ждут не дождутся каникул на День Благодарения.

— Что ж, хорошо, – бормочет она, постукивая пальцем по кружке.

Я проклинаю себя за эту глупую ремарку о друзьях. Сезон праздников всегда были маминым любимым временем в году. Она не только курировала кучу благотворительных проектов, но и мы с Диком старались проводить больше времени дома. День Благодарения и Рождество ассоциировались с семейным уютом. В этом году нас на одного человека меньше, да и обстановка совсем не та, к которой мы привыкли.

— О, пока не забыла. Ты никогда не угадаешь, кто звонил мне вчера, – ее голос звучит оживленнее, привлекая мое внимание.

— Кто?

— Пастор Дэвис.

При упоминании дяди Скарлетт ложка со звоном ударяется о край тарелки, откалывая кусочек. Я вскакиваю с кухонного стула и несу тарелку к раковине, едва не разбивая ее по дороге – лишь бы скрыть реакцию.

— Да ну? И что ему нужно?

— Он извинялся. Говорил почти час, что не должен был поддаваться давлению и просить меня отказаться от обязанностей в церкви. Тем более не посещать службы. Звучало искренне.

— Легко звучать искренним, когда уже ничего не поделать, – рычу я, злясь, что совесть пастора проснулась лишь после того, как мама уехала в другой штат.

— Ты прав. Кажется, это слишком мало и слишком поздно. Но признаю, было приятно. Даже если это уже не имеет значения.

Черт.

Я поворачиваюсь, облокачиваюсь о раковину и смотрю на мать.

— Нет, мам. Ты права. Никогда не поздно признать ошибки и попытаться их исправить. Если пастор Дэвис связался с тобой, значит, он действительно сожалеет.

На ее губах появляется слабая улыбка, но этого недостаточно, чтобы вернуть блеск в ее глаза.

— Ты слышал что-нибудь от Скарлетт?

Я прикусываю язык до крови, делая вид, что ищу кожаную куртку, лишь бы не лгать ей в лицо.

— Да, у нее все хорошо.

— Возможно, пастор пересмотрел свои взгляды под влиянием племянницы. Уверена, она очень по тебе скучает.

Я не решаюсь повернуться, особенно слыша грусть в ее голосе.

— Истон…

— Я ненадолго выйду, – перебиваю я, прежде чем она предложит мне вернуться в Эшвилл. — Просто прогуляюсь по парку, может, загляну в кампус НЙУ18.

— Хорошо, дорогой. Будь осторожен.

— Люблю тебя, – кричу я уже на выходе. Оказавшись за дверью, закуриваю, прислонившись к стене.

— Эй, здесь нельзя курить! – кричит соседка, заметив сигарету у меня во рту.

— Да-да-да, – бурчу я, спускаясь по лестнице на шумные улицы Нью-Йорка.

Можно что угодно говорить о Нортсайде, но ни один тамошний сноб не смел бы запретить мне курить в помещении. Если бы кто-то это сделал, я бы заставил их проглотить зажженную сигарету. Но здесь, на суетливых улицах города, где я родился, такие фокусы не пройдут. На каждого взрывного ублюдка найдется другой – с еще более коротким запалом.

У офисного здания я сверяюсь с телефоном – еще десять минут в запасе. Не утруждая себя объявлением о визите секретарше, шагаю в лифт. К счастью, утренний час пик уже прошел, и я еду один. Когда двери лифта открываются, секретарша Дика бросается ко мне.

— Истон, мистер Прайс ждет тебя. Пожалуйста, следуй за мной.

Мы заходим в угловой кабинет с панорамными окнами и прекрасным видом на небоскребы Манхэттена. Секретарша быстро ретируется, прикрыв за собой дверь, чтобы ни одно слово не вышло за пределы этих стен.

Дик сидит, развалившись в кресле, и выглядит потрепанным. Ни следа от его обычной безупречности. Аккуратные каштановые волосы взъерошены, будто он дергал за них несколько дней подряд. Темные круги под глазами выдают бессонные ночи. Даже костюм, обычно безупречный, выглядит помятым. Рукава закатаны до мускулистых предплечий, пиджак и галстук брошены на белый кожаный диван, который, похоже, служил ему кроватью не одну ночь.

— Как она? – с несчастным видом спрашивает он.

Я сажусь в кресло напротив, широко расставив ноги, и отвожу взгляд, потому что слишком больно видеть короля на коленях, вымаливающего подачки. Или в данном случае – вести о моей матери.

— Держится, – отвечаю я.

Рассказывать, что она стала тенью себя – совсем как он – значит лишь усугублять его боль.

— Это пришло вчера, – он швыряет толстый конверт на полированную поверхность стола из красного дерева.

— Что это?