Разъяренная моим ответом, Стоун нависает с открытой ладонью над моим лицом и я вжимаюсь в сиденье, готовясь к тому, что она меня выпорет.

— Во-первых, никогда больше не называй меня "милая", не ожидая, что в ответ я не надеру тебе задницу. А во-вторых, эта затея с потусоваться была твоей блестящей идеей. По крайней мере, мог бы придумать, куда меня отвести, придурок, – огрызается она, недовольная отсутствием у меня планов.

Она права. Я знаю, что все это показуха, но у меня должен был быть план действий на сегодняшний вечер. То есть что-то, что доставит ей удовольствие, пока она будет терпеть мою жалкую задницу. Видит бог, когда все пойдет прахом, у нее останется неприятное послевкусие при воспоминании о времени, проведенном со мной. Самое меньшее, что я могу сделать – это приложить искренние усилия, чтобы ее развлечь. Может быть, даже подарить Стоун несколько хороших воспоминаний на память обо мне, поскольку уверен, что в ближайшем будущем у нее будет много плохих.

Не то чтобы меня это волновало.

Стоун – цель. Горячая, сексуальная, как смертный грех, но все равно цель. Тем не менее, я бы не умер, если бы проявил себя так, как она того заслуживает, не так ли?

Я откидываю голову на подголовник и смотрю на ее раздраженный профиль.

— Прости, Стоун. Ты права, что злишься. Но я уже говорил тебе утром, что не силен в таких вещах. Я же не занимаюсь этим постоянно. Просто будь терпелива со мной, пока я пытаюсь разобраться со всеми нюансами, ладно?

Я наблюдаю, как ее ярость понемногу стихает, и ее милый носик задумчиво морщится. Она поворачивается ко мне всем телом, и на ее мягких красных губах появляется самая красивая улыбка, которая когда-либо могла украсить ее лицо.

— Что ты имеешь в виду? Что-то типа свидания? – она недоверчиво хмурит брови.

— Ага, свидания. Я не то чтобы известен тем, что вожу девушек в кино или на шикарные ужины. Если честно, последний раз я водил девушку, наверное, на школьный выпускной. И я сделал это дерьмо только потому, что так полагается.

Она наклоняет голову, внимательно изучая каждую мою черточку, а также каждое честное слово, которое только что слетело с моих губ. Как только понимает, что я говорю чистую правду, она откидывается на спинку сиденья, не отрывая взгляда от капота машины.

— Ты слишком много ругаешься, – наконец произносит она после адской, многозначительной паузы.

— Извини, – бормочу я, признавая свое поражение, и подаюсь вперед всем телом.

— Нет, Финн. Не извиняйся за то, кто ты есть. Я просто высказала наблюдение.

— О.

Я прижимаю язык к внутренней стороне щеки, когда снова воцаряется жуткая тишина. Она обхватывает руками голые колени, а я хрущу костяшками пальцев, ненавидя то, что она решила больше ничего не говорить, очевидно, ожидая, что я возьму инициативу в свои руки.

К черту. Рискнем.

— Это из-за постоянного общения с парнями. Ругательства, я имею ввиду. Ну, знаешь… футбольный балаган, шутки в раздевалке и прочая ерунда. Плюс ко всему я младший из трех братьев. В моем доме всегда было много ругательств. Наверное, все дело в тестостероне.

— Держу пари, твоей маме это нравится, – подхватывает она, и во мне вспыхивает проблеск надежды, когда я вижу, как ее губы кривятся в усмешке.

— Нет, мэм. Я бы не посмел ругаться при маме. Нет, если бы не хотел получить за это подзатыльник. Или, что еще хуже, чтобы она вымыла мне рот куском мыла. Я уже видел, как она это делала. Мой брат Кэлвин неделю отрыгивал мыльную пену после того, как ляпнул в ее присутствии "дерьмо", а он в то время уже был женат.

Мелодичный смех девушки, сидящей рядом со мной, заставляет мое сердце пропустить несколько ударов. Я впервые слышу, как Стоун смеется, и, как ни странно, это придает ей такой юношеский вид, что я немного удивляюсь. Не знаю, дело ли в ее суровой внешности или в пирсинге и татуировках, но ее смех напоминает мне, что она всего лишь девчонка, которой едва за двадцать, и которая на пороге начала своей жизни. В ней все еще так много невинности, которую мир еще не отнял – что-то, что можно понять только по ее беззаботному смеху.

Черт.

Надеюсь, я этого не изменю. Было бы нелепо запятнать что-то настолько чистое и нетронутое.

— Итак, мы выяснили, что ты ни с кем не встречаешься. Понимаю. Я тоже такое не очень люблю. Но я люблю веселиться. Так скажи мне, красавчик, не хочешь ли ты оживить эту ночь и немного повеселиться? – она поворачивает голову в мою сторону со знойным озорством во взгляде, и, поскольку одним этим взглядом она, вероятно, может получить от меня все, что угодно, я киваю, как последний дурак.

— Отлично, – восклицает она, хлопая меня по колену. — Жди здесь. Я сейчас вернусь.