Я удивленно поднимаю брови.

– И все они приходили к вам в дом?

По-моему, это чертовски рискованно.

– Нет. Обычно он встречался с ними в каком-нибудь людном месте. Визиты в наш дом были большой редкостью, и, думаю, именно поэтому он так разозлился на ту женщину. Не знаю, сколько именно дел он «уладил», но там было так много писем, Истон! Правда, очень много! – От досады Хартли закусывает нижнюю губу.

– Ты потребовала объяснений?

– Нет. Вместо этого я пошла к Паркер. Она приказала мне перестать выдумывать, держать рот на замке и не говорить никому ни слова.

– Паркер знала, чем занимался твой отец?

– Понятия не имею.

Я думаю, она все прекрасно понимает, только не хочет в это поверить. Я жду продолжения, но Хартли молчит. Наклонившись, она поднимает несколько камешков и бросает их в океан. Я тоже бросаю камешки, и где-то минуту мне удается сдерживаться. Но потом я все-таки задаю вопрос, который не давал мне покоя еще с нашей первой встречи.

– Как ты сломала запястье?

Мой вопрос пугает ее. Она выпускает из руки камешек, и он с плеском падает в воду.

– Хартли, – не отступаю я, – как ты сломала запястье?

– Откуда ты знаешь, что я его ломала?

– У тебя там хирургический шрам.

– А, это. – Хартли потирает этот самый шрам. После короткой паузы она тяжело выдыхает. – После нашего с сестрой разговора прошло несколько месяцев, когда папа объявил, что собирается баллотироваться на пост мэра. Нам прочитали уйму лекций на тему того, как вести себя на людях. И даже приходила одна женщина, которая учила нас, как правильно стоять, улыбаться и махать рукой.

– Да, у нас тоже так было, – признаюсь я. – Здесь, на юге, очень важно уметь правильно себя преподнести.

Хартли презрительно улыбается.

– Поверить не могу, насколько сильно мне тогда хотелось быть идеальной дочерью. Я даже записывала себя на камеру перед зеркалом. Короче говоря, незадолго до начала девятого класса я порвала струну на скрипке и заказала в интернет-магазине новые. Я постоянно отслеживала посылку и, когда узнала, что ее вот-вот должны доставить, побежала в конец улицы, чтобы перехватить почтальона. И тогда я увидела папу, который сидел в машине с какой-то женщиной.

Хартли вдруг умолкает. Ей явно тяжело рассказывать обо всем этом. И я могу ее понять. Мне до сих пор не по себе от того, каким человеком оказался Стив. Я брал с него пример. Он летал на самолетах, пил как лошадь, у него всегда были самые крутые тачки и классные телки. Стив жил на всю катушку, и мне хотелось быть таким же, как он. Но мой образец для подражания оказался самым ужасным в мире человеком, и я не знаю, как мне теперь быть.

– Я долго наблюдала за ними. – Хартли наконец решает продолжить свой рассказ. – Они поговорили. Женщина отдала ему телефон и какие-то бумаги, а потом он вышел из машины, держа в руках портфель и рюкзак. Рюкзак – вот что было странно. Он никогда не ходил с ним. Я так увлеченно следила за отцом, что не заметила, как машина, за которой я пряталась, уехала. Тогда я побежала обратно к дому. Он поймал меня прямо у входной двери, схватил за запястье и с силой потянул. Папа был очень зол. Поэтому не рассчитал силу.

Она сейчас действительно оправдывает насилие со стороны отца? Это вызывает во мне ярость. Я незаметно сжимаю кулаки. До боли сложно не накричать на кого-то, не ударить что-то, но зато теперь я понимаю, почему она ненавидит насилие и отчего так распсиховалась, когда я потащил ее с собой на бои в доки.

– Он спросил у меня, что я видела. Сначала я все отрицала, но потом боль в запястье стала нестерпимой, и я принялась кричать, что все видела, что это неправильно, что он не должен делать то, что делает, и что я обо всем расскажу маме. – Ее нижняя губа подрагивает. – Он ударил меня по лицу и отправил в свою комнату.

– А как же запястье?

Ее губы дрожат, и Хартли с поникшим лицом отвечает:

– Поэтому оно и не срослось правильно. Меня не сразу показали врачу.

– Не сразу – это через сколько?

– Через три недели.

– Что?! – взрываюсь я.

Хартли тяжело сглатывает.

– На следующее утро папа зашел ко мне в комнату и сказал, что я уезжаю. Думаю, тогда я не до конца осознавала, что происходит. Мне было четырнадцать. Может, мне следовало дать ему отпор.

– Тебе было всего четырнадцать, – поправляю я ее. – И ты была напугана. Черт, моя мама забрала у меня таблетки и сказала, что смоет их в унитаз. Но я отдал ей все, хотя знал, что у нее с ними проблемы. Мы хотим, чтобы наши родители были счастливы, даже если ненавидим их.