– Багрянцев! Это же ты, глянь!

– Я в курсе. Правда, меня там нет…

Рядом с могилой матери стоял свежеотполированный небольшой мраморный памятник с инициалами и годами жизни Стаса.

– Тебя вообще нигде нет.

– Знаю! – он ответил громче и агрессивнее, чем планировал.

– Чего ты злишься? Если хочешь знать моё мнение, твой способ… э… исчезновения с лица земли просто идеален, – тихо ответил Дьявол. – Лучше бы мертвецов растворяли, а не усеивали ими города.

– Да пошёл ты… – Стас со скрежетом зубов отвернулся от своей пустой могилы и, судорожно моргая, посмотрел на фотографию матери.

Пока он был жив, исправно оплачивал уход за её могилой, но сам никогда не приезжал. Не мог себя заставить. Теперь же подозревал, что больше никто и никогда сюда не придёт…

– Ты можешь оплатить услуги садовника на двадцать пять лет вперёд. Потом кладбище закроют, – Дьявол раздражённо промокнул лицо от мороси.

– Так и сделаю. Оставь меня. Пожалуйста.

Когда спутник Стаса испарился, он присел на низкий мраморный бордюр и аккуратно положил букет вплотную к инициалам матери. Перед глазами всё поплыло, но он не сразу понял, что это были его собственные слёзы. Недовольно шмыгнув носом, Стас попытался вспомнить, когда плакал в последний раз.

– Тут и плакал…

Тридцать лет назад он дал слабину, а потом заковал себя в непробиваемые доспехи из сплава лютой ненависти и социопатии. Десятилетний мальчик, ставший в один миг, по мнению отца, неуправляемым демоном.

– Мам… – Стас вздрогнул от звука собственного хриплого голоса. – Мам, прости. Я вырос самым настоящим дерьмом. Даже хуже отца. Даже…

Мимо прошли несколько человек, и Стас, отвернувшись, замолчал.

Глаза нестерпимо болели, а гортань окончательно свело от напряжения. Он протёр лицо и несмело прикоснулся дрожащими длинными пальцами к имени матери.

– Ты наверняка меня уже возненавидела. И заслуженно… Мам, почему ты не развелась с ним? Мы ведь могли бы уехать с тобой и начать новую жизнь! Плевать на деньги! Я бы вырос и заработал тебе столько, сколько хочешь!

Стас снова вытер слёзы и зажал рот кулаком. Небо постепенно расчищалось, еле заметные лучи солнца мягко легли на памятники, и он почувствовал влажную духоту.

– Лере хватило сил уйти… Почему ты не отважилась? – Стасу на мгновение почудилось, что выражение лица матери на фотографии неуловимо изменилось. Она будто сожалела… – Ладно, я не вправе тебя в чём-то винить. Но это была бы самая лучшая жизнь, о которой я мог только мечтать.

Стас осёкся и замолчал. Потом достал пачку сигарет и смог попасть пальцем на кнопку зажигалки только с четвёртого раза.

– Лицемерно, да? Вот такой у тебя сын… Сам о чём-то там мечтал, и сам же своими собственными руками всё разрушил, как только мечта стала сбываться. Может, и хорошо, что ты не застала всей этой дичи. Не знаю… Я не знаю, а вдруг ничего бы со мной не произошло, будь ты рядом? Ага, снова навешиваю на тебя… Мам…

Светлана смотрела с фотографии на своего единственного сына так нежно, словно хотела обнять, но не могла. Стас зажмурился и изо всех сил представил, как было бы хорошо просто коснуться её тёплой руки, уткнуться лицом в её колени, покаяться во всех своих страшных грехах.

– Мам, я чудовище. Ты, конечно, всё знаешь и всё видела, но… Когда я понял, что натворил… Лучше бы застрелился. Мам.

Стас докурил первую сигарету и достал вторую.

– Не знаю, что там у Леры за проклятье… Сейчас мне кажется, что это я был для неё проклятьем, а она была моим благословением, которое я так тупорыло растоптал. Я всё ломал и ломал её. Ждал, когда она наконец-то сдастся… А она всё откуда-то черпала силы любить меня. А потом – сопротивляться. Но если бы она знала, что я натворил… – Стас запрокинул голову, выдохнув струю дыма, и очередная партия слёз скатилась по его скулам. Он уже даже не обращал внимания на прохожих. – Наверное, убила бы меня одним взглядом. Мам, мне кажется, я даже ненависти не заслуживаю… Не заслуживаю, чтобы обо мне кто-то помнил.

Солнце окончательно отвоевало небосвод у туч и быстро высушивало следы утренней мороси. Стас замолчал и задумчиво следил, как тлела сигарета в его пальцах. Потом взъерошил волосы и снова посмотрел на портрет матери. Она задумчиво опустила взгляд.

– Мам, как умереть, если ты уже мёртв? Все эти воспоминания о моих зверствах… О да. Вот он, истинный ад. Я уже понял. Котлы, плети, черти… Ерунда. Память – самый жуткий персональный ад. И память не теряется после смерти. Не думай, что я согласился на сделку, чтобы выиграть. Я жаждал забвения. Осталось каких-то пять дней…

После третьей сигареты Стас закрыл глаза, тяжело прислонился лбом к нагревшемуся на солнце памятнику и просидел без движения несколько минут. Потом неохотно отодвинулся и прошептал: