— Нет, — вздыхаю я. — Но я больше никогда не хочу тебя видеть. Жить со стыдом от осознания того, что ты никогда не станешь и половиной того человека, которым был твой отец, гораздо мучительнее, чем любая пытка, которую я могу предложить, — двигаясь вокруг стола, я останавливаюсь перед ним. — Однажды, Иезекииль, я надеюсь, ты обретешь покой.

— Я не заслуживаю твоего сочувствия, — шепчет он, глядя на свои колени.

Я сглатываю, сдерживая комок в горле.

— Нет… не заслуживаешь. Но я все равно даю его тебе.

Снова убирая пистолет в кобуру, я прохожу мимо него и иду в лес. И какая уже разница, видит ли он, куда я иду.

Я потратила три часа на обустройство места, прежде чем написала сестре и попросила её встретиться со мной здесь, чтобы я мог «показать ей основы», поскольку вчера я ее отшила. Я буду наслаждаться, наблюдая за её смертью.

Ноги скрещены, глаза закрыты, я спокойно сижу в центре коридора, прямо за дверью оранжереи. От топота ног по лестнице потайного шкафа у меня закладывает уши, а по позвоночнику пробегают мурашки от волнения. Я годами ждала этого момента.

Я открываю глаза и усмехаюсь, глядя на неё.

— Привет, Дороти.

— Что ты делаешь? — оглядывается она. — Где папа?

— Он скоро будет, — спокойно говорю я, вставая.

Я двигаюсь к двери, чтобы приложить отпечаток пальца к сканеру, но Дороти опережает меня. Свет становится зеленым, всё разблокируется. Я морщу лоб, понимая, что Коди, должно быть, ещё не удалось взломать систему.

Но это уже не важно.

Она заходит в оранжерею, сморщив нос, когда смотрит на маки.

— Знаешь, для красивых цветов они не так уж хорошо пахнут, да?

— Субъективно, наверное, — я бормочу, моя черная юбка развевается, когда я прохожу мимо неё. — Сюда.

Я веду её через два акра цветов, расцветающих на разных стадиях, в лабораторию в задней части, включаю свет и иду к металлическому столу в центре комнаты, где стоит мой химический набор. У меня уже всё готово.

— Ух ты, это… сильно, — размышляет она, расхаживая вокруг, её глазное яблоко увеличивается, когда она смотрит в мензурку.

— Ага, — отвечаю я, наливая воду в небольшую металлическую миску, а также немного сырого опиума, который я недавно закончила выделять.

— Что ты делаешь? — она нависает над столом, чтобы получше разглядеть, что я делаю. — Ты должна объяснять, верно? Как я могу научиться иначе?

Я улыбаюсь ей.

— Просто подготавливаю, чтобы показать тебе, как всё работает.

— О. Хорошо, — она поднимает бровь. — Ты ведешь себя странно.

— Знаешь, — говорю я, беру контейнер и ставлю его на горелку Бунзена, медленно увеличивая нагрев. — Я хочу извиниться перед тобой, Дороти. Я была не в своей тарелке на днях. Я не знаю, о чём я думала.

Её глаза сужаются.

Я смеюсь, наблюдая, как опиум переходит в жидкое состояние.

— Кое-что из того, что ты сказала в ту ночь на яхте, действительно откликнулось во мне.

— Правда? — в её тоне звучит недоверие.

— Правда, — повторяю я, снимая жидкость с горелки и беря иглу. — Ты сказала, что, возможно, если я нырну за туфлями Нессы, они приведут меня домой к ней. И в тот момент я поддалась искушению, потому что ничто и никогда не было для меня домом так, как Несса.

— Я сделала нам всем одолжение, — говорит она. — Несса была сукой.

Я откидываю голову назад и смеюсь. Смех высокий и напряженный, и даже для моих ушей он звучит пронзительно.

Глаза Дороти расширяются.

— Ты, блять, сумасшедшая.

— Да, — я ухмыляюсь. — Периодически слышу это.

Оттягивая поршень, я всасываю жидкий опиум, затем подношу иглу к свету и ударяю по бокам, избавляясь от пузырьков воздуха.

— Хочешь посмотреть? — спрашиваю я, протягивая ей иглу.

Она наклоняется.

— Хм. Очаровательно.

— В любом случае, — продолжаю я. — Я подумала о том, как глупо было бы с моей стороны сделать это… позволить тебе победить. Даже если это было мое самое большое сердечное желание — быть с Нессой.

Я обхожу стол, игла у меня в руке. Ее глаза перебегают на неё, потом на меня, и она отступает на шаг.

— Поэтому в следующий раз, когда я буду тосковать по чему-то, что я люблю? Я не буду выходить за пределы своего двора, — мыски моих туфель прижимаются к её туфлям. — И я бы очень, очень, очень хотела бы увидеть, как ты умрешь.

Поднося иглу, я втыкаю её в её шею, нажимая на поршень, чтобы опиум попал в её кровь.

Ее глаза округляются, рот срывается на крик, и она отшатывается назад. Я поднимаю руку, восторг бурлит в моих венах, я сжимаю кулак и размахиваюсь им вперед, ударяя её прямо в лицо, пока она не падает на землю.