Другая его дочь, Эвелин, кажется ведет более затворнический образ жизни. Есть несколько фотографий, но всегда сделанных издалека. Я знаю, что она невероятно умна, окончила школу в возрасте шестнадцати лет, но самая четкая фотография, которая есть в нашем архиве, старая. Светло-каштановые волосы, темно-карие глаза и лицо, не утратившее округлости, которая приходит с юностью. Все более новые фотографии только с камер видеонаблюдения.

Я напрягаю пальцы, пока Сет болтает мне на ухо. Он мой связной — тот, с кем мне поручено встречаться каждую неделю. Кроме этого, у меня не будет никакого внешнего взаимодействия с моей реальной жизнью.

— Жаль, что мы не сходили куда-нибудь в последний раз, — вздыхает Сет.

— Мы уже ходили, — отвечаю я, закрывая старую и потрепанную книгу в своей руке.

Это книга стихов; единственное, что у меня осталось от моей матери, и хотя в наши дни я не могу даже думать о ней, по какой-то причине, даже когда я притворяюсь кем-то другим, я держусь за неё. Может быть, потому что это напоминает мне о том, почему я делаю то, что делаю. Некоторые из единственных трезвых моментов у нас были, когда она ложилась в мою кровать и читала эти стихи, пока я не засыпал.

— Это вряд ли считается, брат. Ты даже не провел его со мной, придурок. Исчез, чтобы побаловать свой член. Какой друг так поступает?

В голове проносятся воспоминания о вздорной блондинке и о том, как она зажгла моё тело одним только взглядом. Мой член дергается, и я качаю головой, усмехаясь, глядя на дорогой кофейный столик каштанового цвета в моей временной гостиной.

Я должен был узнать её номер. Или её имя.

— Уже соскучился, приятель? — спрашиваю я, пытаясь очистить свой мозг от вещей, которые не имеют значения.

Он усмехается.

— Я тебя умоляю. Знаешь, насколько легче заполучить женщину, когда мне не приходится соревноваться с твоей улыбкой?

— Это не очень вежливо.

Я встаю и подхожу к стене окон, ведущих на терассу с видом на центр города. Это красивый город, примерно в два раза меньше Чикаго, но гораздо более величественный. Силуэты небоскребов целуются со звездами, тысячи окон с зеленым отливом сверкают даже при луне.

И, возможно, если бы я был сентиментальным человеком, я бы смог найти в этом красоту. Вместо этого я просто чувствую пустоту.

— Эй, — прерываю я, когда Сет продолжает бредить. — Ты присмотришь за Роуз вместо меня, да? Пока меня не будет?

На несколько секунд в трубке наступает тишина.

— Конечно. Я заезжаю к ней каждые пару дней. Я сохраню её в безопасности.

Кивнув, я прикусил внутреннюю сторону щеки.

— Хорошо, — узлы в моем животе затягиваются. — Что ж, значит, остается только одно.

— Что же? — спрашивает Сет.

— Скажи мне, что ты скучаешь по моей улыбке.

Он стонет.

— Отъебись, Ник.

— Не надо, — отвечаю я, имя звенит у меня в ушах. — Не называй меня так. Я не хочу чего-то напутать.

Он колеблется, тишина гудит у меня в ушах.

— Ты готов к этому, парень?

Прижав костяшки пальцев к стеклу, я смотрю на город, который в ближайшем будущем станет моим новым домом.

— Да. Я готов. Давай разберемся с этими ублюдками.

Два вечера спустя я сижу в кабинке в «Винки»(отсылка к Стране Винки — западному региону страны Оз), баре, принадлежащем Уэстерли, на восточной стороне Кинлэнда. Я никогда не был поклонником виски, но это то, что я пью, наблюдая за происходящим. Это хорошее место, если говорить о кабаках, достаточно оживленное, чтобы считаться легальным, но не в достаточно богатой части города, чтобы привлекать слишком много внимания.

Говорят, Фаррелл открыл его, чтобы помочь сообществу процветать, но более вероятно, что он использует его как легкий способ отмывания денег в защищенной зоне, не тронутой ни федералами, ни, что более важно, итальянцами.

Кантанелли — синдикат в Чикаго, и последние десять лет они пытаются впиться когтями в территорию Кинлэнда.

Сейчас, в три часа дня в среду, «Винки» в основном пустой, с телевизорами по углам, на которых показывают статистику предстоящего футбольного сезона, и лесно-зелеными виниловыми обивками, за которыми сидят немногочисленные любители крепких напитков или люди, пользующиеся ранним часом скидок.

Я сижу спиной к стене за одним из столиков, расположенных в дальнем правом углу, и, хотя я не показываю этого на лице, мои внутренности напряжены, беспокойство вызывает всплески страха в моём животе.

Эти первые несколько мгновений работы под прикрытием всегда самые нервные. Ты либо настраиваешься на успех, либо терпишь неудачу, не успев даже упасть.

Но я никогда не падал духом под давлением; я процветаю.

Не все предназначены для этой работы. Не все это понимают. Некоторые люди слишком укоренены в своей морали, в своем эго, чтобы делать то, что требуется, чтобы сыграть роль. Вы должны жить и дышать этой работой. Стать ею. В противном случае вы окажетесь в бетонных ботинках с пулей в голове.