— Я с удовольствием дам ее. — От этих слов меня пробирает холодок. Неужели я только что говорила? Или это магия поклявшегося на крови завладела моим разумом? Помоги ему выжить, кричит голос внутри меня, доведи дело до конца. Но откуда этот голос исходит и могу ли я ему доверять?

— Хорошо, мы сделаем это сейчас. Я проведу ритуал, чтобы усилить и укрепить кровь. Надеюсь, это придаст ей дополнительную силу. — Каллос встает. — Жди здесь.

Он уходит, оставляя нас с Квинном в тишине у постели Рувана. Мы оба остались смотреть на хрупкую фигуру лорда вампиров. Подумать только, когда-то я боялась этого мужчину... А теперь он похож не более чем на больного, чудовищного деда.

Я сдерживаю смех, который жжет, как слезы. Меня разрывают на части так, как я никогда не хотела. Не просила. Мне нужна кузница, которая горит так же жарко, как он, и молот, такой же быстрый и уверенный, как все, что я знала в Деревне Охотников, чтобы собрать меня обратно. Мне нужно и то, и другое... и я могу иметь только одно. И я знаю, что я должна выбрать, когда все это закончится.

Я не создана для мира вампиров.

Но, возможно, я смогу помочь ему, пока я здесь, и мы доведем дело до конца. Не только ради магии поклявшегося на крови, которая толкает меня. Но и ради всех наших интересов.

— Ты уверена? — шепчет Квинн, словно читая мои мысли.

Я ловлю, как он смотрит на меня уголками глаз.

— Уверена.

— Ты сохраняешь жизнь лорду вампиров.

— Я знаю, и я не хотела бы, чтобы было иначе, — решительно говорю я.

Каллос возвращается с золотой чашей. На его губе выгравированы последовательности луны, а также завитки и символы, которые для меня ничего не значат. Никто не удосуживается объяснить, что происходит. Поэтому мне остается только наблюдать и предполагать.

Один за другим они подходят к чаше и произносят слова:

— Кровь ковенанта. — Они берут обсидиановый кинжал, не длиннее ладони Каллоса, и пронзают свою плоть, каждый в своем месте. Винни закатывает рукав и делает надрез у локтя; Лавензия откидывает назад волосы и делает надрез за ухом; Вентос делает надрез под коленной чашечкой; Каллос делает надрез у колена; Квинн наполовину расстегивает рубашку, чтобы вонзить острие кинжала в левую грудь.

Все порезы неглубокие. В чашу попадает не более нескольких капель крови, которые переносятся в углубление на острие обсидианового кинжала. Каждый разрез сделан над символом алмаза, под которым находится длинная тонкая капля, а по обе стороны от нее — два стилизованных крыла.

Метка Рувана.

Поэтому, когда кинжал наконец передают мне, я знаю, что делать. Все пятеро протягивают передо мной чашу. Каждый из них поддерживает основание двумя пальцами.

Я расстегиваю верхнюю пуговицу рубашки и провожу пальцами по впадине горла, где, как я знаю, находится кровавая метка Рувана. Мягко, осторожно я прокалываю кожу. Кровь свободно стекает по кинжалу, по моим пальцам и стекает с костяшек в чашу. Я отдаю больше, чем все остальные. Я изливаю свою силу, пока рана не закрывается. Последняя сила, которую Руван вложил в меня своим поцелуем, покидает мое тело вместе с багровой жидкостью.

— Кровь поклявшегося на крови, — произношу я.

Жидкость в чаше приобретает глубокий цвет, ненадолго излучая свой собственный естественный свет. Свечение похоже на оттенок кинжала в кузнице. Интересно, а как его можно использовать в этих ритуалах? Мне еще так много предстоит узнать о кровавом предании. Я еще многое могу сделать для них, если буду достаточно смела, чтобы учиться, и достаточно храбр, чтобы попробовать.

Свет исчезает, оставляя в кубке лишь густую и чернильную пасту.

— Отдай ему, — благоговейно произносит Каллос.

Я берусь за ножку чаши, и все остальные хватки отпадают. Оставшись одна, я приближаюсь к Рувану. Группа стоит в нескольких шагах от меня у кровати. Осторожно просовываю руку под шею Рувана, у самого затылка, слегка приподнимаю, так что голова его откидывается назад, а рот слегка приоткрывается.

— Выпей, пожалуйста, — шепчу я. Его глаза вздрагивают, как будто он слышит меня. Моя кожа, касающаяся его, слегка теплеет. Он знает, что я здесь. Я в этом уверена.

Поднеся чашу к его губам, я медленно наклоняюсь. Густая жидкость сочится ему в рот. Его горло напрягается, чтобы сглотнуть.

— Вот и все, — бормочу я, продолжая наливать. Я хочу вылить все сразу, чтобы ему сразу стало лучше. Смотреть, как он пьет глоток за глотком, — мука.

Чаша пуста, и я передаю ее обратно Каллосу. Инстинктивно я прижимаю кончики пальцев к основанию его горла, где на нем стоит моя метка. Я пытаюсь влить в него что-то от себя — что-то большее, чем кровь, которую я дала.

Я и так страдаю от отсутствия брата и расстояния до дома, не заставляй меня страдать и от твоей потери.