ГЛАВА 17

Дерево и металл дребезжат от ударов монстров. Всего четыре удара. Их было даже больше, чем я думала.

— Ничего не говори, — дышит Руван так тихо, что я почти не слышу его. Я не смогла бы говорить, даже если бы попыталась. Сердце колотится в горле.

Спустя, кажется, час, стук, рычание и царапанье постепенно стихают. Я продолжаю прижиматься спиной к дверям, мои ноги дрожат от напряжения, вызванного тем, что существа остаются в ловушке внутри. Ничто уже не пытается прорваться. Но все, что я вижу, — это эти изверги, несущиеся ко мне.

Легкое прикосновение к предплечью заставляет меня открыть глаза. Я даже не помню, как их закрывала. Руван медленно подносит палец к губам. Я четко и ясно понимаю, о чем идет речь.

Мы движемся в напряженном молчании. Ноги волочатся от усталости. Темный проход кажется бесконечным. Слабый шепот ветра вдалеке или скрип древнего фундамента заставляет меня выпрыгивать из кожи.

Я надеюсь, что он знает, куда идет, но не могу найти в себе смелости спросить. Я представляю, как я потеряюсь здесь. Оставят голодать. Забытой. Я с вампиром уже несколько дней, и почему-то после первой схватки с Руваном я впервые по-настоящему почувствовала, что умру.

Кровь вампира — кровь Рувана — наконец-то начала ослабевать в моих жилах. Я начинаю уставать. Нет, изнеможение. Я не смогу сражаться с другой ордой, как раньше, а Руван не выглядит достаточно устойчивым на ногах, чтобы предложить больше сил.

Мы умрем здесь.

Пустота в зевающем, бесконечном зале передо мной живая, надвигающаяся, сжимающаяся внутри и вокруг. Я больше не могу бороться с ней. Она проникает под кожу, опустошая меня изнутри. Серебра моего серпа недостаточно. Его никогда не хватало, чтобы защитить меня от всего того зла, что таится в живых тенях. Паника впивается мне в горло и вырывается наружу в виде хныканья.

Руван поворачивается ко мне, вжимая меня в стену. Он зажимает мне рот рукой. Другой рукой он снова подносит палец к губам. Глаза напряжены, он медленно качает головой.

Молчи, не издавай ни звука, почти неслышно произносит он, резонируя через нашу непрочную связь. Я чувствую, как его магия дрожит от нервного напряжения, которого я никогда раньше от него не ощущала. Он слабеет с каждой секундой. Он тоже боится.

Почему-то это меня успокаивает. Мне кажется, его страх должен заставлять меня дрожать еще сильнее. Он должен быть моим защитником и спасителем в этом лабиринте чудовищ. Его страх должен заставить меня еще глубже погрузиться в безнадежность. Но, как ни странно, он меня успокаивает. Может быть, потому, что в его глазах я вижу человечность, вижу настоящие эмоции, которые отражаются во мне. Я могу понять его.

Может быть, я спокойнее, потому что, видя, как он боится, во мне разгорается инстинкт успокоить его. Быть спокойным за него, если я не могу быть спокойной за себя. Когда я больше беспокоюсь о его состоянии, я меньше боюсь неизвестности, которая таится в тени. Я беспокоюсь о нем, а не о себе, и это похоже на дом.

Мое дыхание замедляется.

Его рука убирается от моего рта, но не покидает меня. Она задерживается на моем плече. Кончики пальцев скользят по моей руке. Легко, неуверенно, он берет меня за руку, как бы говоря, Мы можем сделать это вместе.

Нет. Этого не может быть. Он просто не хочет, чтобы я споткнулась в темноте. Хотя до сих пор он не держал меня за руку. Я слегка сжимаю его пальцы. Он сжимает в ответ, и никто из нас не ослабевает хватку.

После долгих поворотов я слышу, как он выдыхает вздох облегчения. Он слабый, но после того, как я напрягаю слух и ничего не слышу уже, кажется, несколько часов, он кажется мне громким. Руван поворачивается и начинает идти с новой силой. В конце концов, мы останавливаемся перед дверью. Она ведет в фойе, обставленное мебелью, похожей по стилю на его комнату. Несмотря на то, что обстановка значительно обветшала, кажется, что когда-то она была еще более роскошной, чем все, что я видела до сих пор. Мы переходим в зону отдыха, затем в спальню. Он закрывает за нами все двери, мучительно медленно, чтобы не было слышно ни звука, и забаррикадировывает их тем, чем может. Я помогаю ему поднимать тяжести. Его ноги начинают подкашиваться, и я замечаю, что он постоянно хватается за раненое предплечье.

Он обходит спальню, в которой мы оказались, снимает со стен гобелены и проверяет, что за ними. Большинство из них рассыпаются в его руках. Есть еще одна дверь, ведущая в гардеробную, соединенную с фойе. Он забаррикадировал и эти двери.

Пока он это делает, я отдергиваю шторы на окне. Мне нужно увидеть что-то еще, кроме бесконечных, гнетущих стен старого замка, лишенных всякого света. Как и гобелены, ткань распадается под моими руками. Лунный свет заливает комнату, и я вздыхаю с облегчением. Никогда не думала, что луна может быть такой успокаивающей, а вид неба — таким освобождающим.