— Это все не по-настоящему, — целенаправленно говорю я. Хотя сейчас мне кажется, что это вполне реально. Каждый грохот земли. Каждый рев монстра, который преследовал меня в моих собственных снах, осязаем. Я надеюсь, что это не реальность. — Мы должны покинуть это место, чем бы оно ни было. Сейчас же. Все кончено, Илрит, время движется вперед, и ты тоже. Нет смысла терять себя в том, что ты не можешь изменить. Ты должен двигаться вперед.

Илрит не двигается.

Я смещаюсь, стараясь оказаться прямо перед ним. Не может быть, чтобы он не видел меня сейчас.

— Ты должен вывести нас отсюда. Я не знаю, что происходит, но Лючия послала меня сюда, чтобы сказать тебе это, я думаю. Ты должен вернуться в реальный мир, вместе со мной.

— Ничтожество. Трус, — шепчет Илрит с сырой ненавистью. — Если бы я просто… отпустил ее. Но я не смог. Как не мог услышать слова Леллии. Я удержал ее. Она была слишком хороша, чтобы умереть. В тот день должны были предложить меня, а не ее.

Эти слова как кинжал вонзились мне в ребра. Я резко вдыхаю. Мои руки летят к нему, и я крепко сжимаю их.

— Я знаю… — шепчу я. — Я знаю, каково это — чувствовать, что ты обуза для всех, кто тебя окружает. Что, как бы ты ни старался, этого никогда не будет достаточно. Ты не можешь любить их достаточно, жертвовать ради них…

Он по-прежнему не реагирует. По-прежнему смотрит сквозь меня. Мир вокруг нас продолжает дрожать. Тени поглощают края, съедают детали.

— Илрит. — Мой голос стал твердым. — Ты единственный, кто может спасти нас от этой рушащейся реальности. Ты уже не тот мальчик. Ты отвечаешь за других, ты нужен им, по-прежнему. Я… — Слова застряли у меня в горле. Я сглатываю, пытаясь избавиться от них. От них меня тошнит, желудок сводит. Но это правда, и сейчас я не могу быть гордой. Я не могу позволить своему страху оказаться в зависимости от другого человека сдерживать меня. — Я нуждаюсь в тебе, Илрит.

Он моргает, и на его лице на мгновение появляется ясность.

— Виктория? — шепчет он между нашими мыслями. В том, как он это произносит, есть что-то неожиданно интимное, еще более напряженное от того, что наши руки переплетены.

— Илрит, мы… — Я не могу говорить достаточно быстро.

Громкий рев прерывает меня, и над пляжем проносится пронзительный ветер. Корни дерева стонут и трещат, падая в бледное море. Вдали туман сгущается в лицо, застывшее в вечном гневном крике. Лицо самой ненависти.

Илрит снова сгорбился, глаза его потухли, опустившись на песок. Он снова превратился в оцепеневшую статую.

— Какой в этом был смысл? В чем вообще смысл? Неужели боги действительно оставили своих управителей?

Упоминание о богах переводит взгляд на мое предплечье. Это слова-песни, обретшие форму на моей плоти. Лючия хотела, чтобы я сделала это, потому что я обладала их магией. Я смотрю между ним и далеким лицом, которое заостряется по мере приближения.

Я не знаю, что делаю, но…

— Я чертовски плохой певец, Илрит. Видишь, до чего ты меня доводишь? — Никакой реакции на мои горькие слова. Проклятье. — Ладно, ничего…

Я открываю рот и начинаю петь. Не мысленно, а горлом. Получается несколько вихляющих нот. Ужасно, правда. Я никогда не была хорошим певцом. Но я пою слова так, как они приходят ко мне инстинктивно, так, как мне кажется правильным,

«Приди ко мне.

Я зову тебя.

Приди, приди…»

Его осеняет ясность. Глаза Илрита слегка расширяются. Я немедленно прекращаю петь. Он хватается за мое разрисованное предплечье.

— Ты пела.

— Я же говорила, что это плохо.

И все же он смотрит на меня с удивлением, как будто я прекраснее самой искусной примадонны. Но это мгновение длится недолго: Илрит оглядывается по сторонам, наконец-то увидев, как рушится мир. Но его это не удивляет. Он тихонько вздыхает, и в этом вздохе сквозит усталость, более глубокая, чем самая низкая точка океана. Его взгляд падает на лицо вдалеке, устремляющееся к нам, словно желая поглотить весь этот остров за один укус.

— Нам нужно идти, — настаиваю я.

— Тебе не следовало здесь находиться. — Его глаза переходят на меня, и на мгновение вся печаль, на которую когда-либо был способен человек, становится моей. Он отдает мне все это. Жалость. Сочувствие. Тоску. — Это кошмар, который не должны пережить другие.

Илрит поднимается, зависая в воздухе, словно в воде. Он протягивает мне руку, и я настороженно смотрю на нее. Моя ладонь скользит по его ладони, и в течение мгновения он не делает ничего, кроме как сжимает мои пальцы. Я встречаю его пристальный взгляд, и между нами проносится тысяча невысказанных слов. Ничего не сказано. Но понимание, превосходящее слова, погружается в меня, как тепло его пальцев. В этот мимолетный вдох барьеры между нами оказываются не такими прочными, как хотелось бы каждому из нас. Нам удается заглянуть в душу друг друга.