— Тиль42? — Д'Артаньян издает из своей корзины насмешливый звук. — Скажи мне, брат, неужели ваш здравый смысл умер вместе со мной?

— А что, собственно, плохого в цвете тиль? Он символизирует ясность, оригинальность…

— В этой девушке не может быть ничего менее оригинального.

— Это ваш официальный вердикт?

— Это изменит ваше мнение в любом случае?

— Нет, конечно. Враг моего врага — мой друг, а значит, вы, papillon, — он повернулся ко мне, восторженно хлопая в ладоши, — мой новый любимый клиент.

Я смотрю между ними, недоверчиво. И, возможно, немного возмущенно.

— Вы думаете, я неоригинальна?

— Да ладно, — любезно говорит мсье Марк. — Если бы все были оригинальными, никто бы не был оригинальным. В этом-то все и дело.

— Простите, мсье, но это не прозвучало как комплимент.

Д'Артаньян еще раз облизывает лапу, совершенно не беспокоясь, в кошачьем эквиваленте пожимает плечами.

— Жизнь длинна, и мнения меняются. Если вас это беспокоит, докажите, что я не прав. — Когда я открываю рот, чтобы сказать ему… ну, я не знаю, что именно, он отворачивается от меня и нюхает плащ Одессы. — На данный момент, боюсь, вы потеряли мой интерес. А вот что меня по-прежнему интересует, так это анчоусы в вашем кармане, мадемуазель Петрова.

С надменной улыбкой Одесса достает маленькую баночку и открывает ее, чтобы показать ряд маленьких, склизких на вид рыбок. Она предлагает их д'Артаньяну, который уплетает их с самодовольным видом, будто делал это уже сотни раз. Я резко прекращаю обыскивать стеллаж. И снова я должна испытывать огромное облегчение от этого откровения, но возмущение в моей груди только разгорается. Конечно, д'Артаньян недолюбливает нас с Дмитрием — мы не носим рыбу в карманах.

— Это из-за вас кошки преследуют нас, — обвиняюще говорю я.

Улыбка Одессы исчезает.

— Кошки нас не преследовали, Селия.

— Но…

— Papillon! — Мсье Марк хмыкает и кладет руки на бедра. — Focus, s’il vous plaît43! Моя следующая встреча состоится через одиннадцать минут, что оставляет нам примерно две минуты и тридцать шесть секунд на выбор остальных тканей. Борис, Роми…

Он машет своим помощникам, которые достают из фартуков измерительные ленты и направляют меня к помосту. Их руки холодны, когда они снимают с меня мерки.

— Серебро. — Я произношу это слово сквозь стиснутые зубы, держа свое терпение на очень коротком поводке. — Я бы хотела попросить серебряное платье, пожалуйста, вместо тилового или розового. — Я ожидаю, что он снова начнет хмыкать, возможно, закатит свои бледные глаза и укажет на целый шкаф, заполненный серебристой тканью, но он не делает ни того, ни другого.

Действительно, никто не реагирует так, как я ожидаю.

Ассистенты прекращают свои действия и становятся совершенно неподвижными, а мсье Марк натягивает на лицо слишком широкую и слишком яркую улыбку. Одесса и Димитрий обмениваются настороженными взглядами, а д'Артаньян поднимает глаза от своих анчоусов, и усы его слегка подергиваются, когда он рассматривает меня.

— Да, брат, — говорит он элегантно. — Где серебряная ткань?

Мсье Марк прочищает горло.

— Боюсь, полностью распродана.

— Неужели?

— Вы знаете, что это так.

Несмотря на улыбку, его голос звучит натянуто, и хотя в его объяснении нет ничего предосудительного, оно не кажется правильным. Не в таком магазине, как этот. Не тогда, когда он предлагает по меньшей мере четыре разных оттенка золота в различных тканях.

— Когда прибудет следующая партия? — спрашиваю я. — Полагаю, вы сделали заказ, чтобы пополнить свои запасы.

— Боюсь, границы не откроются до Кануна Всех Святых.

Я моргаю.

— Почему?

— Так много вопросов, — бормочет Одесса.

— И совсем не те, — добавляет д'Артаньян.

Нахмурившись, я возвращаю свое внимание к мсье Марку, улыбка которого стала довольно неподвижной.

— Возможно, у торговца в деревне найдется…

— Нет, нет. — Снова прочистив горло, он дико размахивает рукой, а затем погружает ее в жилет, чтобы достать карманные часы. — Не думаю, papillon. Серебро — довольно ограниченный ресурс на Реквиеме, и мы в нем почти не нуждаемся. В канун Дня Всех Святых вы будете щеголять в изумруде. Я настаиваю на том, чтобы превратить вас в настоящую и правильную бабочку…

— Ограниченный? — При этом слове у меня в животе поселилось странное чувство. Намек. Подозрение. В Цезарине каждый магазин платьев ломится от украшений — если сама ткань не сверкает, то металлические бусины и нити украшают каждый подол, каждую талию, каждый рукав, и Реквием, похоже, предпочитает такую же щедрость. Вряд ли вампиры стали бы исключать серебро из своего репертуара без веских причин. — Мои извинения, — наконец говорю я. — Изумрудные крылья, конечно, будут смотреться прекрасно. Я все понимаю.

— А вы? — спрашивает д'Артаньян.

— Думаю, да.