Растянувшись на расстеленной ткани, д'Артаньян смотрит на меня с презрительным равнодушием.

— Проницательное наблюдение.

Я резко выдыхаю, прежде чем повернуться к Дмитрию.

— И… вы ведь слышите его, верно? Кот… он действительно говорит? Это происходит не в моей голове? Или, может быть, это не какая-то новая странная болезнь Острова?

— Эти голоса, — сухо говорит д'Артаньян, — как давно вы их слышите?

Димитрий в отчаянии качает головой.

— Просто не обращайте внимания на д'Артаньяна. Все остальные так делают.

Однако при звуке его голоса уши Д'Артаньяна прижимаются, а кончик хвоста начинает подрагивать. Я хмурюсь еще сильнее. Конечно, я должен почувствовать облегчение — и слава Богу, что другие тоже слышат этого несчастного кота, — но вместо этого у меня по шее бегут мурашки. Наверное, от холода в магазине. В конце концов, в потолке огромная дыра, а у меня слишком мало опыта общения с говорящими кошками, чтобы что-то предполагать об их поведении — разве что этот может похвастаться очень плохими манерами.

— Как видите, я ему тоже не очень нравлюсь. — Поднявшись со своего места, Димитрий бросает неодобрительный взгляд в сторону д'Артаньяна, а затем похлопывает меня по плечу в сочувственном жесте.

И в ту же секунду сквозь ветви над головой прорывается порыв холодного ветра.

— Mariéeeeeee …

Давление в ушах перерастает в настоящую боль в висках, но я все равно резко поднимаюсь на ноги, в тревоге оглядывая магазин в поисках хоть какого-нибудь признака мерцающего бесплотного света. Только не снова. Я чуть не плачу от давления, от нависшего чувства, что кто-то или что-то скрывается из виду. Пожалуйста, только не это.

— Мадемуазель Трамбле? — Лицо Димитрия искажается от беспокойства, и он тут же убирает руку, слегка наклоняясь, чтобы заглянуть мне в глаза. — Что случилось?

— Ничего. — Однако мои глаза продолжают метаться, ища тот самый проклятый серебряный свет. — Ничего.

— Ваше лицо стало белым, как простыня.

Глаза д'Артаньяна сверкают неподдельным весельем.

— Или, может быть, белым, как… призрак?

Я застываю от такого намека и медленно поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него.

— С чего вы это взяли?

Хотя он просто облизывает лапу в ответ, его молчание говорит о многом, и оно становится достаточно громким, чтобы заглушить даже изнуряющую боль в моей голове. Потому что он знает. Он должен знать. Его слова не могут быть простым совпадением, а значит, возникает вопрос: может, д'Артаньян тоже их видит?

Призраков?

Кошки — хранители мертвых, Селия. Я думала, все это знают.

Я тяжело сглатываю, заставляя себя делать глубокие, спокойные вдохи, преодолевая страх. Кем бы ни был д'Артаньян, это не простой кот, в этом я теперь уверена.

— Как… — Струйки пота стекают между лопаток, когда я опускаюсь на колени рядом с ним, а зубы угрожающе стучат от холода. — Как именно вы дошли до… до такого вида, мсье?

— О, теперь мсье, не так ли?

Дверь в рабочую комнату распахивается, и мсье Марк входит со своими помощниками. Хотя измерительной ленты нигде не видно, оба держат в руках несколько кусков ткани: изумрудный шелк, черную шерсть и атлас глубокого лазурного цвета.

— Я, конечно, отравил его, — говорит он, голос у него добродушный. — За то, что он соблазнил мою супругу.

— После чего, разумеется, — язвительно говорит д'Артаньян, — ваша госпожа навечно заточила мою душу в теле жалкого животного.

— Ах, Агата. — Мсье Марк усмехается, и по его напудренному лицу пробегает мечтательное выражение. — Я никогда не встречал ведьму с такой склонностью к вечным мучениям. Вам не следовало убивать ее. Смерть от кошки — ужасный способ уйти — довольно медленный, знаете ли, и полный боли. — Повернувшись ко мне, он щелкнул пальцами и сказал: — Ну что? Вы выбрали себе ткань, papillon?

— Я… — Мой взгляд падает на стеллаж с металликами, где мои руки сжимают и сверкающий пурпурный, и глубокий изумрудно-зеленый. Я быстро ищу любой намек на золото и нахожу блестящую атласную ткань в самом конце стеллажа. Я хватаю его, не задумываясь. — Вот это, конечно, для вечернего платья. Вы согласны?

Его туманные глаза сужаются при взгляде на ткань, как будто она нанесла ему личное оскорбление.

— Вы страдаете дальтонизмом?

— Простите?

— Цветовая слепота, — повторил он с вызовом. — Вы страдаете от него? Или — возможно, вы родом из мира, где золотой считается холодным тоном? — Поморщившись, я как можно быстрее возвращаю атлас на вешалку, ища вместо него серебро. Однако прежде чем я успеваю его найти, мсье Марк нетерпеливо качает головой и снова щелкает пальцами, давая знак своим помощникам подать зеленые, черные и синие ткани. — Нежно-розовый, я думаю, тоже, — говорит он им, — или, может быть, красивый тиловый…