— Конечно, можешь. — Одесса наклоняет голову, хмурясь все сильнее, и вдруг оказывается, что она — кошка, а я — птица в клетке. Несмотря на ее слова, свежая настороженность колет мне кожу. Почему она не обездвижила меня? Почему нет веревок? Нет цепей? Словно почувствовав мои мысли, она наклоняется вперед, закрывая тенью половину своего прекрасного лица. — Какой ловкий поворот фразы — хотя ты, несомненно, вежлива, ты одновременно просишь у меня разрешения спросить и продолжаешь спрашивать без моего разрешения.

— Я… — Я снова моргаю, стараясь не отстать от этой странной женщины. — Мои извинения, мадемуазель. — Но когда она продолжает просто смотреть на меня — эти огромные глаза слишком пристально смотрят на мое лицо, — я начинаю искать, что бы еще сказать. Что-нибудь еще. Мне нужно еще несколько мгновений до прихода Лу и остальных. — Прошу простить мое невежество, но вы совсем не такой, как я ожидала.

— Правда? И чего же ты ожидала?

Я нахмурила брови.

— Если быть до конца честной, я не знаю. Жестокости? Общей недоброжелательности? Вы убили пять человек.

— О, она убила гораздо больше, — вклинивается другой голос, тот самый, и я чуть не выпрыгиваю из кожи, пискнув и обернувшись, чтобы встретиться взглядом с фигурой, стоящей прямо за мной.

Он.

Холодный мужчина.

Он стоит слишком близко — слишком молча — и наблюдает за мной с насмешливой ухмылкой. Щеки вспыхивают, я сжимаю грудь и пытаюсь говорить, не задыхаясь, не выдавая внезапно участившегося пульса.

— Как долго ты там стоишь?

Когда он смеется, смех получается низким и опасным.

— Достаточно долго.

— Да, но это довольно невежливо… — Однако слова быстро слетают с языка. Невежливо скрывать свое присутствие в компании, но еще более невежливо сбить беззащитную женщину с ног и затащить ее в свое грязное логово беззакония. Этот мужчина сделал и то, и другое. При всей своей рафинированности он, похоже, пропустил несколько важнейших уроков этикета. — Почему я здесь? — вместо этого спрашиваю я. — Вы планируете обескровить меня, как Бабетту и остальных?

— Возможно. — Сцепив руки за спиной, он обходит меня с хищной грацией. Свет свечей окрашивает его суровые цвета — белый цвет кожи, серебро волос, черный цвет плаща — почти в золотой цвет. Однако это ничуть не смягчает его. Его глаза наливаются кровью, когда встречаются с моими. — Ты рассказала своему маленькому другу о розах?

— Почему вы хотите это знать?

— Ты должна ответить ему, — говорит Одесса со своего места на шкатулке из черного дерева. — Мой кузен становится очень нудным, если не добивается своего.

Черные глаза мужчины смотрят на нее.

— Наверняка это семейная черта.

— Не надо быть колючей, дорогая.

Когда он наконец останавливается передо мной, я поднимаю лицо, притворяясь упрямой, хотя на самом деле не могу отвести взгляд. Я никогда не встречала мужчину с такими тонкими и такими дикими чертами лица. И все же беспокойство пробегает по позвоночнику, когда он проводит пальцем по моему подбородку.

— Кто… кто вы? — спрашиваю я.

— Меня гораздо больше интересует, кто ты, питомец.

С драматическим вздохом Одесса соскальзывает с крышки своей коробки.

— Действительно, кузен, в будущем тебе следует быть более конкретным. Я следовала твоим инструкциям до мелочей. — Она поднимает три пальца, обнажая черные ногти, длинные и злобно острые. На костяшке пальца поблескивает ониксовый камень, соединенный тонкой серебряной цепочкой с браслетом на запястье. — Черные волосы, малиновый плащ, спутница Госпожи Ведьм. Она отвечает всем трем критериям — и, конечно, пахнет как Алая Дама, но… — Ее сливовые губы сжались, и они вместе смотрят на меня с подозрением, которое выглядит абсурдно. — У нее нет шрамов.

Опять это слово — шрамы. А разве Одесса сказала, что я пахну как Алая Дама? Как я могла…

Осознание проносится низко и стремительно в моем животе — до тошноты, — когда все части встают на свои места, но я стараюсь сохранять бесстрастное выражение лица, прекрасно понимая, что они пристально смотрят на меня. Я прекрасно понимаю, что на мне все еще плащ Коко.

Я не единственный спутник Госпожи Ведьм с черными волосами.

На крыльях этого осознания приходит другое, не менее леденящее: У другой были целые созвездия — она вырезала на левой ноге все двенадцать звезд Вудвоза. Эти люди знали Бабетту. Они знали ее достаточно близко, чтобы видеть ее босые ноги, помнить конфигурацию ее шрамов. Они убили ее. В груди заклокотала уверенность. Они убили ее, а теперь… теперь они охотятся за Коко. Любопытно, что это знание не заставляет мое сердце колотиться или руки дрожать, как должно. Нет. Я выпрямляю спину и отшатываюсь от прикосновения мужчины.

Они не получат Коко.

Нет, если я могу помочь.