Даже Мила вскрикивает, освобождая мои плечи и летя вперед — решительно, чтобы остановить его, — когда Коко ловит Бо и они вдвоем скатываются в воду. Золотой свет мерцает раз, два, но Одесса — я не могу ее бросить. Я падаю на колени, но Мила толкает меня в сторону последнего золотого света.

— Иди, Селия! Одесса исцелится!

— Я не могу…

— ИДИ СЕЙЧАС ЖЕ!

Но когда я взмываю в воздух, две стены воды, которые удерживала Лу, обрушиваются друг на друга катаклизмической волной. Вода заливает островок, и Жан-Люк, поскользнувшись на течении, хватается за ноги Димитрия, когда море уносит их обоих. Рид цепляется за гроб Филиппы, когда Лу ступает на последний камень. Ее глаза пылают яростью от увиденной сцены: Коко тащит Бо на берег, Одесса лежит на земле, Михаль цепляется за мой гроб, а Фредерик и Филиппа…

Исчезли.

С тоскливым чувством я понимаю, что они унесли с собой последний золотой свет. Моя грудь испускает последний, содрогающийся вздох, прежде чем тоже затихнуть. Однако никто этого не замечает.

Никто, кроме Михаля.

Он склоняется над моим телом, и его красивое пепельное лицо сморщивается в ту самую секунду, когда мое сердце начинает биться по-другому, неправильно. Он слышит это. Он знает. Его лоб прижимается к моему в знак поражения, и я ничего не могу с собой поделать — придвигаюсь ближе, восторженно наблюдая, как шевелятся его губы.

— Пожалуйста, останься, — вздыхает он.

Из последних сил он проводит рукой по крови на своей груди и прижимает ее к моим губам.

Это любопытная вещь — запах памяти. Достаточно совсем немного, чтобы отправить нас в прошлое — след апельсинового сока на пальцах, намек на выцветший пергамент под кроватью. Каждый из них по-своему странным образом напоминает мне о детстве. Я пробиралась в сад в полночь, чтобы собрать апельсины, очистить их при свете луны и съесть свежими. На пергаменте я писала свои собственные сказки и хранила их в тайне от сестры, засовывая в тень под кроватью. Прятала их там.

Она бы не поняла их смысла. Да и как она могла понять? Я и сама с трудом понимала эти истории — сказки о лебедях и волшебных зеркалах, да, но также о предательстве и смерти. В некоторых из них мои героини торжествовали, побеждая великое зло и вытаскивая своего принца из ада. В других принц сам становился великим злом, и они с моей героиней вместе правили Адом, рука об руку и бок о бок.

Эти истории всегда были моими любимыми.

Когда я просыпаюсь тем утром, первое, что я вижу, — это снег. Он падает густо, беззвучно, с пасмурного неба, и нежно целует мои щеки. Он смягчает шум волн. Мозолистые пальцы убирают волосы с моего лица, когда я сажусь, оглядывая лодку.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает глубокий, знакомый голос.

От звука этого голоса у меня замирает сердце. Я никогда не думала, что услышу его снова.

Однако мое сердце молчит. Оно неподвижно, и если прислушаться, то можно подумать, что оно вообще не бьется.

— Голодна, — говорю я, принимая в его руку позолоченное зеркало.

Хотя он подтягивает одеяло под мои ноги, беспокоясь, я этого не чувствую. По правде говоря, я вообще ничего не чувствую — ни холода, ни тепла, ни даже пьянящего прилива его прикосновений. Когда-то оно испепелило меня. Оно увлекло меня в ад.

Подняв зеркало, я смотрю на свое отражение в снегу. Провожу рукой по ряду темных стежков, рассматриваю чужую бледную кожу, чуть более светлые брови и изумрудные глаза — и улыбаюсь.

Возможно, мы сможем править им вместе.

Сон Михаля

Я моргаю от яркого солнечного света из-под крыльца незнакомого городского дома. Глаза слезятся от внезапного, неожиданного света, один взгляд с кристально чистого неба над головой на известняковый фасад позади. Невозможно. Однако так же быстро, как отрицание материализуется, я спускаюсь по первому ряду ступенек, а затем по второму, моргая всю дорогу. Последнее, что я помню, это нападение Бабетты на нас в Les Abysses.

Это не может быть реальным.

Потому что восхитительное тепло не должно распространяться по моей коже. Вампиры — существа ночи. Согласно древним ведьмовским преданиям, мы принадлежим ночи. В конце концов, он пришел первым и сформировал нас из своего ребра, благословив сверхъестественной скоростью и силой, прокляв нас жаждой крови и тенями. И ночь ревнует; она терпеть не может солнце. Законы природы — первой первобытной магии — требуют, чтобы я воспламенился.

И все же я здесь.

Розы поднимаются по обеим сторонам дубовой входной двери, а из открытого окна доносится приятный женский голос. Женщина за ним смахивает пыль с позолоченного подоконника, слегка покачиваясь и напевая про себя. Я глубоко вдыхаю. Она пахнет лимоном и уксусом с тонкой ноткой лаванды. Значит, слуга. я могу просто видеть макушку ее золотой головы сквозь ветки апельсинового дерева, когда она вытягивается на цыпочках, чтобы поправить шторы.