Я в панике оглядываюсь по сторонам, и, конечно же, не одна пара глаз устремлена на нас. Возможно, потому, что я человек, а возможно, потому, что мы не заперты в страстных объятиях, как все остальные пары. Инстинктивно я прижимаюсь щекой к плечу Михаля, молясь, чтобы волосы скрыли мое лицо. Будет просто чудом, если я выйду отсюда неузнанной. У меня сводит желудок, когда я мысленно прокручиваю последствия: Шассеры, кричащий Жан-Люк, Фредерик, хватающий меня за руку…

— Будет ли ужасно невежливо, если ты прервешь Пеннелопу? — быстро спрашиваю я.

Неужели будет так ужасно снова увидеть Жан-Люка?

— Никто не донесет на тебя охотникам, Селия.

— Сто тысяч кронов — это большие деньги, Михаль.

Я скорее чувствую, чем слышу его низкий гул согласия, и его рука неуловимо крепче обхватывает меня, прижимая мое лицо к его груди. Он защищает меня, понимаю я с ужасом.

— Лу-гару по своей природе территориальны, иногда агрессивны, и он может воспринять это как оскорбление, если я его прерву. Он может напасть. — Мгновенно я представляю, как огромный лу-гару набрасывается на Михаля, который стоит неподвижно и молча ждет, прежде чем разорвать его пополам.

— Да, — говорит Михаль, правильно истолковав мою дрожь. — Сомневаюсь, что кто-нибудь здесь поможет нам после этого.

Мое горло сжимается от явного отсутствия вариантов.

— Так что… мы подождем.

— Значит, ждем.

Это самый долгий час в моей жизни.

Никогда прежде я не ощущала такой близости мужчины: его твердые бедра под моими или его прохладная рука на моем позвоночнике. Я стараюсь не думать ни о том, ни о другом, стараюсь не замечать, как сердцебиение медленно опускается к животу. Крики удовольствия, раздающиеся вокруг нас, мало чем помогают. Если они так развлекаются на публике, то я не могу представить, что происходит в личных комнатах куртизанок… если только выставка не делает это лучше для некоторых? Я немного ерзаю при этой мысли, все еще раскрасневшаяся и беспокойная, пока рука на моей спине не захватывает прядь моих волос и не дергает. Сильно. Я задыхаюсь и отстраняюсь, чтобы посмотреть ему в лицо.

— Зачем это было нужно?

— Не двигайся.

— Почему? — Я дергаю головой в сторону Пеннелопы, которая стонет в такт с оборотнем. — Она не стоит на месте.

Его пальцы крепче обхватывают мои волосы, и он тянет сильнее, наклоняя мое лицо вверх и обнажая горло. Его глаза сверкают, как осколки стекла, когда он задерживает на мне взгляд.

— Именно. — Когда я открываю рот, чтобы сказать ему, куда именно он может засунуть свое высокомерие, он прижимается ко мне бедрами, и я едва не задыхаюсь от этих слов. Что-то… что-то твердое прижимается к моей ноге. — Может, сделаем то же, что и они? Ты этого хочешь?

Жар заливает мои щеки, но я не отвечаю. Мне и не нужно отвечать. Конечно, мне не нужно отвечать, и, конечно, я не хочу…

— Интересно. — Его глаза опускаются к бледному столбику моего горла, и случайная рука, лежащая на диване, перемещается к моим коленям. Он проводит по ним пальцами, слегка касаясь задней поверхности бедра, и по моим ногам пробегает мурашка. Я снова сдвигаюсь на его коленях, не в силах сдержаться. Не могу дышать. Потому что это Михаль. Я должна бояться открытого голода в его взгляде, должна оттолкнуть его от себя, должна сделать это сейчас, но трепет в моем животе не похож на страх. Это что-то другое, что-то тугое, срочное и сильное. Осознание этого застревает у меня в горле, когда я смотрю на него. Я чувствую себя сильной. — Они почти закончили, — бормочет Михаль.

Он подвесил тебя над морем, горячо напоминаю я себе. Он угрожал утопить каждого моряка.

Однако мои руки все еще болят от желания прикоснуться к нему, совсем как тогда, когда я пила его кровь. Вот только на этот раз я не пила его кровь, и это… это должно заставить меня бежать навстречу рассвету.

— Как ты можешь это понять? — спрашиваю я.

— Ты действительно хочешь знать?

— Да. — Хотя я колеблюсь на этом слове, я понимаю, что это правда — я действительно хочу знать больше об этом странном, тайном мире, который от меня скрывали. Я хочу понять, я хочу научиться, но больше всего я хочу…

Нет.

Я не смею признаться в том, чего хочу, даже самому себе.

Ведь если я признаюсь, что хочу, чтобы Михаль продолжал так смотреть на меня, мне придется признаться и в других вещах, например в том, что имя мадам Туссен натирает мне кожу. Конечно, не должно. Когда-нибудь оно станет моим. Мадам Селия Туссен, преданная жена, мать и охотница. Будущее, столь же прекрасное, сколь и красивое. Но, как я уже говорила Михалю, я не намерена возвращаться в Башню Шассеров, тосковать по уважению, которое уже заслужила. А это значит…

Чувство вины пронзает мой желудок.