— Я тогда не был охотником, — говорит Фредерик. — Если бы я им был, ваш брат, возможно, сохранил бы свои пальцы. Как бы то ни было, я очень старался восстановить доверие королевства, но действия Туссена вновь поставили под сомнение наше братство. — Он издает в горле низкий звук отвращения, когда его шаги удаляются. — Возможно, это к лучшему. Даже если Туссен не уйдет в отставку, у него не будет другого выбора, кроме как вновь посвятить себя нашему делу, не отвлекаясь на мадемуазель Трамбле. — Он останавливается у подножия лестницы, и на долю секунды, даже меньше, я почти чувствую, как его блестящие голубые глаза останавливаются на нашем гробе. Желчь поднимается у меня в горле, и на этот раз яростный толчок раскачивает мой желудок и грудь. Михаль в тревоге отступает назад. Я зажимаю рот рукой: его лицо расплывается в тошнотворных белых и черных линиях. Моя мама была права. Абсент — дьявольский напиток.

— Очень жаль, — со вздохом говорит Фредерик. — Она была бы прекрасной женой.

С этими словами его шаги удаляются над палубой, и бальный зал погружается в тишину.

Она была бы прекрасной женой.

Слова звучат вместе с колющей болью в моем виске, как тошнотворная поэма. Нет. Я сглатываю желчь, и она сжигает меня до самого дна. Как пророчество.

Прекрасная жена.

Она была бы

прекрасной

если бы она была его женой.

— Я думал, вы собираетесь засунуть эту серебряную палку ему в задницу, — ворчит первый мужчина через мгновение, мальчик. Второй ругается в ответ, после чего раздается тупой стук его кулака о кулак другого. Еще мгновение они дружно хихикают, а затем уходят вслед за Фредериком.

Оставив нас одних.

— Селия? — бормочет Михаль.

Но я не могу говорить. Каждый раз, когда я открываю рот, я вижу лицо Фредерика, его синий плащ, и мое горло сжимается. С третьей попытки мне удается прошептать:

— Я их ненавижу. — Отняв руки ото рта, я злобно вытираю глаза и щеки, пока лицо не начинает гореть. Что угодно, лишь бы унять яд, текущий по моим венам. Через мой желудок. — Я ненавижу их всех, и я ненавижу то, что я их ненавижу. Они просто… они такие…

Пальцы Михаля возобновляют разминать мою шею, отвлекая меня. Они словно лед на моей перегретой коже.

— Дыши сквозь тошноту, Селия. Вдыхай через нос. Выдыхай через рот. — Затем… — Кто такой Фредерик?

— Шассер. — Я выплевываю это слово с ядом, а потом сжимаюсь, вспоминая, как Фредерик выплевывал ведьму. Я делаю глубокий вдох. Вдох через нос и выдох через рот, как сказал Михаль. Это не помогает. Не помогает, потому что я не такая, как Фредерик, и я не могу — не хочу — осуждать всех охотников вместе с ним. Жан-Люк добрый, хороший и храбрый, как и многие из тех, кто живет в Башне Шассеров. И все же…

Я сдерживаю очередной прилив желчи. Если мы не достигнем суши в ближайшее время, есть реальная возможность, что меня вырвет на Михаля.

Остается только молиться, чтобы это были его ботинки.

— Я так и предполагал. — Его рука перемещается с моего затылка на волосы. Какая-то часть моего сознания недоумевает по поводу этого жеста, недоумевает, почему Михаль пытается меня успокоить, но другая, большая часть отказывается жаловаться. — Кто для тебя Фредерик?

Хотя я не могу закрыть глаза в знак поражения — нет, пока мир вращается, — борьба рушится в моей груди без предупреждения, и мои плечи опускаются на него. Кто для меня Фредерик? Это правильный вопрос, который тут же порождает другой: Почему я должна позволять ему влиять на меня? Мой голос становится тоненьким от осознания правды.

— Он никто. Правда. Ему нравилось провоцировать меня в Башне Шассеров, но сейчас это уже не имеет значения. Я никогда не вернусь.

Рука Михаля замирает на моих волосах.

— А ты нет?

— Нет. — Слово падает свободно, без колебаний, как будто оно всегда было там, ожидая разрешения. Возможно, так оно и было. И теперь, спрятанная в гробу с полубезумным вампиром, я наконец даю его. — Никто никогда не говорит тебе, как трудно будет прокладывать тропу, как одиноко это будет. — Я прижимаюсь щекой к его обтянутой кожей груди и сосредотачиваюсь на дыхании. А слова продолжают приходить, более разрушительные, чем алкоголь в моем желудке. — Я просто хотела сделать что-то хорошее после Филиппы. Именно поэтому я сказала Риду сосредоточиться на Шассерах на ее похоронах; именно поэтому он бросил меня, чтобы вместо этого влюбиться в Лу. Именно поэтому я последовала за ними к маяку в январе и именно поэтому я сражалась против Морганы в Битве при Цезарине. — Вздохнув, я опускаю воротник его пальто в поисках чего-нибудь, что можно было бы сделать руками. Потому что я не могу смотреть на него. Потому что я не должна признаваться во всем этом, особенно ему, но я не могу остановиться. — Я сказала себе, что именно поэтому я и вступила в ряды Шассеров — хотела помочь восстановить королевство. Но на самом деле, думаю, я просто хотел восстановить свою жизнь.

После недолгого колебания он снова начинает гладить меня по волосам. Это должно быть странно. Со времен Филиппы никто не прикасался к моим волосам так — даже Жан-Люк, — но почему-то это не так.

— Я встретил Моргану ле Блан однажды много лет назад в ночном цирке. — Как и прежде, он, кажется, не хочет продолжать, но это наша игра. Вопрос на вопрос. Правда за правду. — Ей только что исполнилось восемнадцать, и ее мать, Камилла ле Блан, безвозмездно передала ей титул и полномочия Госпожи Ведьм. Она любила свою дочь. Моргана, конечно, понятия не имела, кто я такой, но даже тогда ее кровь пахла… не так. Я наблюдал, как она украла безделушку у пожилой торговки. Когда женщина встретилась с ней взглядом, она подожгла ее тележку.