От этих слов я сползла на бежевый ковер и покатилась со смеху.

Он схватил меня за талию и усадил к изножью кровати. Изучал меня, как бы проверяя, удобно ли мне там хихикать, а потом сел рядом со мной, плечом к плечу.

Мы позволили радости разлететься по стенам. Почувствовала, как расслабилась посреди его убежища, комнаты, которая, по сути, стала бы моей тюремной камерой, если бы я согласилась.

Я хотела контролировать все. Чувствовала это глубоко в своих костях, жаждала этого везде, куда бы я ни пошла. Мир был жесток ко мне, а я, в свою очередь, хотела быть жестокой к нему.

И все же, сидя на полу рядом с ним, не хотела ничего большего. Я вздохнула.

― Как долго, по-твоему, я буду сидеть здесь взаперти?

― Всего день или два. Я буду возвращаться каждые несколько часов.

― А если не вернешься? Почему здесь, а не там?

― Я не верю, что кто-то не придет искать, и мне нужно, чтобы ты была спрятана, пока не проясню детали. ― Я открыла рот, чтобы задать еще вопросы, но он поднял руку. ― Каталина, я расскажу тебе, когда у меня будут факты.

― Мне не нравится быть в чьей-то власти, Роман. ― Я призналась ему в том, что он уже должен был знать.

― Потому что ты когтями пробиваешь себе дорогу в мир, Клео. Иногда тебе нужно позволить кому-то другому разорвать его на части. Это будет приятная перемена, да?

― И это для меня, а не для того, чтобы избавиться от меня?

― Не оскорбляй меня, женщина. Я мог бы легко сделать это сегодня не один раз.

Кивнула. Перехитрить Рома было невозможно. его обучал собственный отец, и я знала из рассказов, что он был лучшим.

― Возможно, да. ― Я сказала то, что мне говорили столько раз. ― Но ты не твой отец, Ром. Стал бы он держать меня здесь?

― Я не знаю, какое отношение он имеет к этому. ― Он с любопытством посмотрел на меня.

― Пытаюсь понять, умно или глупо то, что ты делаешь. Что проще ― убить меня или пойти искать любую информацию, которая, по твоему мнению, есть о том, что ты мне не скажешь? ― Я пожала голыми плечами.

Ром посмотрел на них и встал, чтобы взять с кровати одеяло и завернуть меня в него. Как раз когда он закрывал меня спереди, прошептал:

― Мой отец убил бы тебя. Возможно, задолго до сегодняшнего вечера.

― Почему? ― выдохнула я.

― Он не любил осложнения. Он ненавидел их, на самом деле. Вместо того чтобы женщина могла испортить мое или его сердце, она была бы мертва.

― Звучит безжалостно.

Он опустил края одеяла на мою грудь, после того как я завернулась в нем, как гусеница в коконе.

― Безжалостность не всегда приводит к вершине. Он стал самоуверенным, настолько самоуверенным, что переступил черту семьи.

― Мне жаль, что ты потерял его, Ром.

― Почему? Его смерть ― хорошее напоминание о том, что даже те люди, которые всю жизнь были непоколебимы, могут полностью измениться. Он многому меня научил, правда, ничему хорошему, кроме как доверять только себе и никому другому.

― Не каждый изменится так, как он.

― Саша тоже лгала. Все лгут. если ты выживший, и жизнь ставит перед тобой достаточно препятствий, ты сделаешь то, что должен.

― Или ты пожертвуешь собой ради того, кто хочет выжить больше, чем ты. ― Я верила в то, что говорила, до глубины души. ― Я тому подтверждение.

― Ты воин, Каталина. Твой отец гордился бы тобой.

Я поковыряла ноготь, позволяя его словам задержаться.

― Он не гордился, Ром. И сейчас бы не гордился. Я все еще пытаюсь вписаться в общество. Все еще пытаюсь делать то, для чего, по его мнению, не предназначена. Для него я была рождена для чего-то большего, лучшего, чем то, что делала тогда и что делаю сейчас.

― Ты рождена для чего-то большего. И ты все равно достигнешь того места, где хочешь быть, даже если это не то место, где ты сейчас. ― Он провел рукой по моей челюсти и повернул меня так, чтобы я встретилась с его глазами.

Я рассматривала его лицо, его темные брови, которые обычно нахмурены, сильную линию челюсти и его щетину. Мне захотелось снова почувствовать его на своей коже.

― если я дойду до того места, ты будешь там со мной? ― пробормотала я, не уверенная, что хочу услышать его ответ.

Он наклонился и взял мой рот в рот. Он вкусил единственное, чего я когда-либо действительно хотела: мое собственное уничтожение и спасение, переплетенные вместе в моей любви к нему. Он либо поставит меня на колени, либо спасет меня от самой себя.

Чувствовал ли он то же самое по отношению ко мне?

Мы потеряли себя друг в друге на минуту, может быть, на час.

Когда, наконец, отстранилась от него, решила одну вещь. Доверие возникает только тогда, когда ты даешь человеку повод поверить в тебя.

― У тебя семьдесят два часа, Ром. Я останусь здесь до тех пор.

Левая сторона его рта приподнялась.