– Хочешь остаться? И зачем? – спросил он полным ярости голосом. – Тебе шестнадцать, ему двадцать один. Ты знаешь, на что это похоже? Он вообще не должен был встречаться с тобой, а теперь умер.

– Нет, – упрямо возразила я, отказываясь верить в случившееся.

– Да. – Джонни попытался схватить меня за локоть, чтобы оттащить от места, где мы спали той ночью, но я вырвалась. – И он не оставил письмо маме или родным. Он написал только тебе.

Джонни никогда не одобрял наши отношения. Как и все остальные. Его слова сыпались на меня, подобно граду, и мне никак не удавалось пробиться сквозь него.

– Мы любим друг друга, – прошептала я.

– Он любил только наркотики, – буркнул он и пнул лежащие на полу вещи. Иглы, порошок и… Боже, неужели все это было нашим? – Сколько он дал тебе?

Я всхлипывала, слезы текли настолько быстро, что я едва видела посиневшие губы любимого. Могла ли я утонуть в них? Захлебнуться в собственных слезах, чтобы никогда больше не просыпаться? Потому что без него жизнь больше не имела смысла.

– Как это произошло? Я провела здесь всю ночь, прямо рядом с…

– Он дал тебе слишком большую дозу, и ты потеряла сознание. – Джонни с отвращением покачал головой. – Он часто так делал…

– Не смей говорить о нем плохо.

– Да он постоянно изменял тебе! – закричал на меня его друг. Слова резанули по сердцу.

Я упрямо покачала головой, планируя спросить его об этом, когда он очнется.

– Джонни, ему нужна помощь. Черт, он ведь не дышит. Позвони кому-нибудь, пожалуйста.

Он поджал губы, его подбородок задрожал, но слез не было.

– Ты должна убираться, иначе Винсента обвинят в растлении малолетних и распространении наркотиков среди несовершеннолетних еще до того, как объявят о смерти. Ты обеспечишь его семье кучу проблем. Исчезни. Не приходи на похороны и не упоминай его чертово имя.

– Но… – Я посмотрела на него сверху вниз. – Джонни, Винсент ведь не умер.

Он пробормотал «Да ну нахрен», а затем быстро подошел ближе, подхватил меня и понес к своей машине, не обращая внимания на крики и сопротивление.

– Как ты можешь так поступать? Я люблю его! Разве ты ему не друг? Ему нужна помощь.

Пока он усаживал меня в свой пикап и захлопывал пассажирскую дверь, я потянулась к сумочке за телефоном. Обогнув капот и сев в машину, он поднес телефон к уху и сказал:

– Да, у моего друга передозировка. Я почти уверен, что он умер, но нам нужна скорая.

Остальное я не слышала, потому что рыдала, умоляла, молилась Богу. Я хотела вернуть свою первую любовь, даже если наши отношения были тайными. Даже если я была его маленькой грязной игрушкой.

Мне было шестнадцать, поэтому, конечно же, все решили бы, что меня принуждали к этой связи, к этой любви.

Они были правы, но я поняла это гораздо позже. Джонни позвонил мне и сказал, что в наши наркотики был подмешан анальгетик. Мне повезло. Винсенту – нет.

Тем не менее, боль не ушла. От этого не стало легче. Винсент подарил мне первый поцелуй, стал моей первой любовью, именно с ним я потеряла невинность. С ним я впервые узнала, что такое кайф, и я же была рядом, когда он в последний раз испытал подобное чувство эйфории. Мы были связаны. Он сказал, что я навсегда останусь с ним, он будет любить меня и заботиться обо мне до конца вечности и даже позже.

Я скомкала бумагу и сунул ее в карман. Его последнее письмо предназначалось лишь мне. Только мне.

И оно явно что-то значило, верно?

– Иззи, избавься от записки, – предупредил Джонни, высаживая меня в двух кварталах от моего дома. – И вот тебе парочка пакетиков.

Я схватила их, тело уже искало способ избежать печали, агонии и шока, которые мне предстояло пережить в одиночку.

– Джонни, сомневаюсь, что смогу.

Впервые оказавшись с разбитым сердцем, я ощущала себя так, будто с неба сорвался метеорит и раздавил меня, не оставив ничего живого.

– Ты можешь. Сделай это ради него, Иззи. Ради нас. Мы твои друзья. В наших делах не должно остаться никаких записей. Никому ничего не говори. Молчи, иначе уничтожишь память о нем.

В тот день меня встретили мама и сестра. Я сказала им, что мне плохо после ночевки, моя подруга оказалась ужасным человеком и мне нужно побыть одной.

Они поняли, что-то не так.

Лайла стучалась в мою дверь гораздо дольше обычного. Вероятно, она каким-то образом почувствовала мое горе. Поэтому я выпила таблетку.

И действовала таким же образом несколько дней, недель, месяцев. Я поступала так до самой колонии, снова и снова перечитывая его письмо.

Подавление эмоций требовало времени, усилий и тренировок. Я похоронила эти чувства так глубоко, что едва могла получить к ним доступ.

И надеялась, что никогда снова не испытаю их.

– Иззи. – Лайла снова потрясла бумажкой перед экраном, но на этот раз в ее глазах стояли слезы. – Сейчас же скажи, кто написал тебе это.