«Но ты всегда был Богом, и я не понимала, что мои мольбы идут прямо в твои руки. И все же они всегда оставались без ответа».

Видя его сейчас, стоящего передо мной на коленях, я понимаю, почему. В тот день, когда я отдалатсвою любовь ему, это был первый раз, когда Бог упал на колени, склонил свою голову и молился. Он молился, потому что я дала ему то единственное, что он никогда не хотел потерять ее.

Мое зрение затуманивается, и я с трудом сдерживаю слезы. «Я пролью кровь за тебя, Зейд. Я всегда буду проливать кровь за тебя».

Его глаза закрываются, и он опускает взгляд, прежде чем я могу расшифровать эмоции в них.

Медленно, он встает, и когда он поднимает веки, я не вижу ничего, кроме своего собственного отражения. Я напрягаюсь, но это мало помогает подготовиться к молнии пронзившей мою плоть, когда ветка упала мне на живот.

Задыхаясь от боли, я умоляю: «Дай мне посмотреть на твои шрамы».

Удивительно, но он оказывает мне эту маленькую услугу и снимает свой капюшон с головы.

Я впитываю в себя его обнаженный торс и делаю дрожащий выдох. Место, куда он меня ударил, находится в точно таком же место, как и шрам на его животе. Сквозь затуманенное зрение, я вижу, как он выхватывает руку и наносит еще один удар, зеркально отражающий его рану на груди, вновь открывая незажившую розу над моим сердцем.

Я сказала ему, чтобы он вырезал эту розу на моей коже, потому что я хотела вынести ту боль которую мы пережили вместе. Когда он снова наносит удар, повторяя еще одну отметину, я понимаю, что он отдает свою боль мне, разделяя ее со мной.

Постепенно ожог от каждой раны становится все сильнее, пока я не чувствую каждый удар агонии в верхней части моих бедер. Кровь покрывает мое тело, раскрашивая мою плоть в мозаику боли и наслаждения. С каждым ударом мой клитор пульсирует, и я становлюсь все более влажной и горячей. Я задыхаюсь, когда он опускает прутик, мои ноги дрожат и грозят подкоситься.

Его грудь вздымается, а низко сидящие джинсы только подчеркивают, насколько он тверд.

Из его горла вырывается глубокое урчание, когда его взгляд пожирает произведение искусства которое он создал на моем теле. Моя кожа — это холст, на котором он выплескивает свою боль, и я с радостью принимаю каждый гневный удар.

«Я всегда хотел только любить тебя. Но я думаю, что ненавидеть тебя на вкус так же горько-сладко».

«Пожалуйста», — шепчу я, не в силах произнести что-либо еще.

Мгновение спустя я в его объятиях, ремень на моем горле перехватывает мое дыхание. Но мне все равно — я почти ничего не замечаю — когда все, что я чувствую, это скольжение его кожи против моей. Он хватает ремень и поднимает меня выше на руках, приподнимая кожаный ремень вместе со мной, чтобы приспособиться к моей новой позиции. Мои ноги плотно обхватывают его талию, и я кручу бедрами, содрогаясь от ощущения его твердой длины, скользящей по моей киске, шероховатость его джинсов только усиливает удовольствие.

Его руки скользят по следам, вызывая резкое шипение. Звук быстро проглоченный его губами. Моя спина выгибается, блаженство пробегает по позвоночнику, когда он пожирает меня, его язык прослеживает шов на моих губах, прежде чем погрузиться внутрь, исследуя мой рот, как его руки исследуют мое тело.

Каждое прикосновение причиняет боль, хотя и подпитывает растущий пожар, бушующий под моей коже. В отчаянии я рву его джинсы, молния едва расстегнуться, прежде чем его член вырывается наружу.

Моя рука обхватывает его длину, вызывая у него дрожь, которая не имеет ничего общего с ветром, который все еще бушует в Сиэтле. Он горячий на ощупь и такой чертовски твердый, что я чувствую щепотку беспокойства.

Но темному богу все равно, что я дрожу. Он хватает меня за колени. и раздвигает мои ноги, освобождая его от моей хватки. Встав передо мной на колени, он закидывает каждую из моих ног себе на плечи и приникает ртом к внутренней стороне бедра.

Я втягиваю воздух, когда его губы приближаются к ранке, боль вспыхивает когда его зубы погружаются в мою плоть. Кровь капает между его зубами, и я вскрикиваю, когда агония начинает захлестывать меня.

Наконец, он отпускает меня, рядом с раной остается идеальный след от укуса, усеянный слюной.

«Думаю, я мог бы съесть тебя заживо, Аделин. Поглотить каждую частичку тебя, пока ты кричишь подо мной. И даже в смерти ты все равно будешь мучить меня. Я умру от голода, потому что ничто другое не сравнится с тобой».

«Ты никогда не сможешь жить без меня, Зейд», — вздохнула я. «Если ты моя смерть, то я — твой гребаный спасательный круг».

Он шутливо усмехается, наклон его губ опасен, когда он проводит ими по моему бедру и к моей ноющей киске. Я вся мокрая, и малейшее прикосновение его языка заставит меня взлететь.