— Одна из причин, почему моя жена ушла от меня. Горе было слишком сильным для нее, и она винила меня в смерти Тринити.

Я медленно киваю, внимательно изучая его. Не то чтобы я ему не верил, просто в Сильвестре есть что-то такое, что заставляет меня сомневаться в каждом его слове.

— Как это произошло?

Он фыркает, глядя на меня.

— Полагаю, это справедливо, раз вы так много делились со мной на прошлой неделе, — бормочет он.

Я только успеваю прикусить язык. Это не был сладкий момент, когда мы все поговорили по душам и сделали гребаные браслеты дружбы.

— Трини не была счастлива здесь. Хотела уехать, но мы пытались сделать так, чтобы у нас все получилось как у семьи. Я знал, что рано или поздно это случится. Она была девочкой–подростком и чувствовала, что упускает жизнь. Мы с женой беспокоились, но я тогда еще работал и не мог просто взять и уйти. Рейвен хотела отвезти ее в другое место, но Трин было всего шестнадцать, и она не могла оставаться где-либо одна, так что это означало, что они все уйдут от меня. Кейси было четырнадцать, и она тоже не хотела оставаться здесь со своим стариком.

Он подходит к острову и тяжело прислоняется к нему, глядя в пространство и заново переживая воспоминания.

— Мы часто ругались. Я не хотел, чтобы они уходили. Трин решила взять дело в свои руки и повесилась за окном.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть в окна по обе стороны от входной двери, представляя, каково это — смотреть и видеть ноги своей дочери, болтающиеся прямо снаружи, раскачивающиеся взад–вперед. Это чертовски нездорово, и я чувствую щепотку сочувствия к старику.

— Через два дня Рейвен уехала с Кейси. Через пару месяцев после этого маяк закрыли, потому что построили новое, более совершенное сооружение. С тех пор я был один.

— Почему ты не пошел к ним, когда он закрылся?

Он взволнован, его губы подергиваются, а пальцы поглаживают бороду.

— Они ненавидели меня, а мне нравилось быть здесь. Я знал, что если бы я уехал, никто из нас не был бы счастлив.

Возможно, его жена и дочь простили бы его, если бы он только приложил усилия и поставил их на первое место, но сейчас это не имеет значения. И я не заинтересован в лечении старика.

Сильвестр встречает мой взгляд, в его глазах плещется чувство вины.

— Она много плакала.

Затем он опускает взгляд и направляется к лестнице. Я смотрю в пространство, наблюдая, как лязг металла стонет под его весом, медленно затихая.

Мой взгляд снова переходит на окно, и вместо того, чтобы смотреть изнутри наружу, я стою прямо перед входной дверью, а девушка болтается на веревке. Затем безликая девушка исчезает в образе Сойер, ее тело покачивается в воздухе. Еще одна печальная душа, которая нашла другой выход.

Мое горло закрывается, и это похоже на удар в грудь. Я трясу головой, зажмуриваю глаза и резко потираю их большим и малым пальцами, чтобы изгнать из мозга эту поганую мысль.

Я не готов признаться, почему мне так чертовски трудно дышать.

Ведьма и так уже достаточно навредила; последнее, что мне нужно, это чтобы она прокладывала себе путь в мою голову, как червь в яблоко, питаясь моим здравым смыслом и самосохранением.

È una maledetta bugiarda — Она чертов лжец, и я не могу смотреть на нее, не телепортируясь обратно к тому проклятому шагу возле церкви, священнику на моей стороне, утешающему меня, потому что моя мать тоже лгала мне. Они обе украли у меня большую часть моей жизни и ушли, не оглянувшись назад. Без угрызений совести.

И все же желание найти ее и поссориться с ней снова почти невыносимо. Рыча от разочарования, я провожу руками по волосам — пряди длиннее, чем я привык. Видеть ее — плохая идея. Я все еще хочу всадить в нее гребаный шприц, но, черт возьми, если я также не хочу и поцеловать ее. Хуже того, я хочу защитить ее и одновременно хочу защитить себя от нее.

После признания в том, что сделал с ней брат, и увидев сырую боль в ее глазах — ужас от того, что однажды он настигнет ее — печаль, которая прилипла к ней, как вторая кожа, теперь имеет гораздо больше смысла.

Она — дикий зверь, который перешел в режим выживания и не знает, как жить по-другому. И это сводит меня с ума. Mi sta facendo uscire pazzo, porca miseria — Она сводит меня с ума, черт возьми.

Ярость, которую я почувствовал в момент ее признания, была ослепляющей, и с тех пор она не ослабевала ни на одну гребаную секунду. Все, о чем я могу думать, это как сделать так, чтобы ее боль утихла. Почти навязчивая потребность найти этого ублюдка и проломить ему голову, пока ничего не останется, всепоглощающая.

Он все еще преследует ее, и все, что я чувствую, — это ярость, потому что она, блять, моя.