— Тринити, — начинает офицер, потом делает паузу, кажется, что ей трудно подобрать слова. — Почему Сильвестр изуродовал Кейси так, как он это сделал, а не тебя?

Я смотрю вниз, дискомфорт стучит в моих костях.

— Я нравилась ему больше, — задыхаюсь я, кривя лицо от намека. — Он... предпочитал... я ему нравилась по-другому. Поэтому он... наказывал нас по-разному.

Ее лицо опускается, отвращение и ярость смешиваются в ее глазах. Но она быстро опускает взгляд, скрывая свою реакцию на что-то ужасное и уродливое, и, черт возьми, это не моя история.

Офицер Бэнкрофт делает пометки в блокноте, и мне кажется, что крошечные жучки пилят мои нервы, становясь все агрессивнее, чем дольше она пишет.

Неужели я сказала что-то другое, чем Энцо? Неужели она нашла брешь в моем рассказе и пишет, какая я лгунья?

Однако она заканчивает и поднимает голову, улыбаясь мне не иначе как с добротой.

— Ты упомянула, что в подвале было захоронено несколько тел. Ты знаешь, кто эти люди? — спрашивает она. Она возвращается к вопросам о найденных людях, и моя паника снова усиливается.

Я смотрю вниз, чувствуя почти головокружение от того, насколько ключевым является этот единственный вопрос. Мы с Энцо долго думали над этим после того, как ответили на звонок по радио, — над тем, чтобы наконец убить Сойер Беннет. Я знала, что если я хочу жить дальше, не оглядываясь через плечо, она должна умереть.

— Энцо был не первым, кто потерпел кораблекрушение в этих водах. Их было несколько. И отец... он не позволил им уйти. Нас прятали от них, так что я никогда их не видела, но... одна дала о себе знать.

Бэнкрофт наклоняется вперед, внимательно слушая.

Сглотнув, я объясняю:

— Она плохо адаптировалась, и он подумал, что мое присутствие может помочь. Думаю, в какой-то степени это помогло, но я не стала менее несчастной...

Я провожу пальцами по губам, прерывая себя.

— Все в порядке, — уверяет Бэнкрофт. — Тебе можно так говорить.

Я киваю.

— Ее звали Сойер. Сойер Беннет. Мы были... были друзьями, я думаю. Она много рассказывала мне о своей жизни. Но она... она всегда плакала и кричала, чтобы ее отпустили. Однажды ночью все прекратилось, и я больше никогда ее не видела.

Слезы наполняют мои глаза, и моя нижняя губа дрожит. Хотя причина моих слез надуманная, я действительно чувствую, что убиваю себя и того, кем я была раньше. Это эмоция, которой я не могу дать название.

Горе, я полагаю.

Может быть, и облегчение.

Я фыркаю, сжимая руки, чтобы унять дрожь.

— Папа не сказал нам, что случилось, но у меня сердце разрывалось от того, что я потеряла ее, поэтому я стала рыться в его вещах, чтобы выяснить причину, — пролепетала я, мой голос был хриплым от непролитых слез. — Я... нашла это.

Я сдвигаюсь и лезу в задний карман, достаю письмо и дрожащей рукой протягиваю его офицеру.

Мое сердце бьется так сильно, что я чувствую его в ушах. Бэнкрофт нахмурила брови, открывая письмо и начиная читать его.

Ложь никогда не была худшим из моих грехов, только первым из них.

В тот день, когда я сказала родителям, что Кевин Джеймс Беннетт насиловал меня, мать ударила меня по лицу, а отец потребовал, чтобы я извинилась за ложь о чем-то таком больном.

Они смотрели на меня так, как будто я была насильником. Как я посмела разрушить нашу идеальную маленькую семью этой подлой ложью? Как я посмела обвинить в этом своего идеального брата?

Тогда я не лгала. Но я лгала после.

Когда я стояла перед братом, склонив голову, и слезы текли по моим щекам, и говорила ему, что сожалею о своем обвинении. Мои родители стояли по обе стороны от него, скрестив руки и нахмурив лица, и следили за тем, чтобы я произнесла эти слова.

Это была ложь.

После этого я стала хорошо врать.

Каждый раз, когда меня спрашивали, в чем дело, я отвечала: «Я в порядке.» Когда консультант по профориентации и учителя вызывали моих родителей, беспокоясь за меня, я говорила им, что у меня все хорошо дома. Тем не менее, я проваливала уроки, замыкалась в себе и теряла тех друзей, которые у меня были. Я остригла волосы, стала носить мешковатую одежду и перестала улыбаться.

Исчезла яркая и солнечная Сойер Беннет. На ее месте была бушующая гроза.

После смерти моих родителей Кевин стал только хуже. Он отказал мне в независимости. Мне пришлось умолять его устроиться на работу в местную библиотеку, но даже тогда я знала, что он наблюдает за мной.

Он чувствовал свое превосходство, потому что собирался стать копом. Собирался стать защитником.

Но он получил не только власть. Он приобрел влиятельных друзей.

Убийство его не было худшим из моих грехов, просто самым кровавым.