Я ждал. Под шершавой стеной школы, в тени, где фонарь не добивает, где воздух пахнет мокрой штукатуркой и детским страхом, оставшимся от дневного шума. Удирал от своих, как от комаров, что зудят над ухом — «куда пошел, Гром?», «дело есть, не пизди», — а мне не до них. Мне она нужна. Не по приколу, не на спор, не чтоб галочку поставить. Мне надо знать. Кто она, откуда у нее в голосе такой холод, и почему глаза у нее такие, будто она все уже видела — и любовь, и предательство, и смерть. Шел туда, как будто меня магнитом тянуло, как будто я сам себе не принадлежал, как будто только возле нее все в голове становилось четче, ярче, понятнее. И ждал. Тупо. Сигу крутил между пальцами, как нож — не чтобы курить, а чтоб не дрожать.

И вот — она.

Вышла из школьных дверей, как будто проскользнула, не ступила, а вылилась в этот вечер, тихая, быстрая, вся в себе. Пальто прижато к груди, шаги быстрые, голова опущена. Идет, как будто боится, что за ней следят. А я и есть тот, кто следит. Только не для зла. Для правды. Для того, чтобы понять, почему внутри у меня с ней все горит. Я выхожу из тени, голос низкий, хриплый, с нажимом, будто не «эй» сказал, а толкнул.

— Эй.

Она вздрагивает, будто ударил ее током, взгляд — испуганный, злой, но не удивленный. Она не останавливается. Делает вид, что не услышала. Или услышала, но не хочет слышать. Ускоряется. А у меня внутри все поднимается, как волна. Я не хочу пугать. Но и уйти не могу. Потому что если сейчас промолчу, если отпущу — все. Конец. Я не прощу себе. Не отпущу. Я должен узнать, что там у нее за боль в глазах, и кто ее туда запустил. И почему мне так невыносимо, что она уходит. Не ко мне. Не туда. Не так.

Она идет быстро, как будто убегает, хотя никто за ней не гонится. Только я. Не ногами — глазами, дыханием, этой своей дурной тишиной внутри, которая с каждым шагом ее становится громче. Я догоняю, не навязчиво, не нагло, просто рядом, как тень, как вопрос, который она не хочет слышать, но все равно слышит.

— Ты за мной следишь? — ее голос ровный, отточенный, но внутри уже дрожит. Я это чувствую, я это вижу. Она держит осанку, как будто на сцене, но глаза выдают — в них страх, не панический, а тот, что живет давно, как сосед за стенкой, с которым не здороваешься, но слышишь каждую ночь.

— Не, просто решил проверить, жива ли ты, — отвечаю тихо, без нажима, но слова мои летят, как ножи, потому что знаю, что ей сейчас не до шуток, и не до меня.

Она молчит. Губы сжаты, взгляд уходит в сторону. Но я замечаю, как на секунду они дрогнули. Совсем чуть-чуть, как будто сердце внутри сорвалось на шаг, а потом снова сделало вид, что все под контролем.

Я делаю еще шаг ближе. Не для давления — для правды.

— Этот тип — твой муж?

Она резко поднимает на меня глаза. Резко, будто вскинула голову перед ударом. Глаза серые, холодные, как озеро в ноябре. И в этой холодной воде — боль. Старая, застывшая, никому не нужная, как пустая бутылка в подвале. Она смотрит, но не отвечает. Ни словом. Ни жестом. Только тишиной. А я смотрю в эти глаза и понимаю: да, он.

Но хуже — он ее ломает. И если я уйду сейчас, не скажу больше ни слова, не дотронусь, не спрошу — он доломает. До конца. А я… я этого не допущу. Ни за что.

Она делает шаг назад, будто я выстрелил в нее, будто одно мое слово — это выстрел в упор, без предупреждения. Пятка шаркает по бетону, спина почти касается холодной стены, а плечи прижаты так, будто за ней не кирпич, а пропасть, в которую она готова провалиться, лишь бы не я, лишь бы не сейчас. И я не делаю шаг вперед, не хватаю, не спрашиваю, не трясу, хотя внутри все, все кричит, будто пожар в грудной клетке, будто что-то живое вырывается наружу и орет: «Не уходи! Не молчи! Скажи хоть что-нибудь!» Но я стою. Я смотрю ей в глаза — а там столько боли, столько вины, которую она сама себе повесила на шею, будто крест, будто кандалы, будто она виновата в том, что его кулак тяжелее любви. Я медленно качаю головой, не осуждая, не угрожая, а просто принимая.

— Я понял.

Голос выходит глухо, будто сквозь бетон, будто это не я сказал, а кто-то во мне, тот, кто уже давно не верит в чудеса. Она отворачивается резко, как будто я ослепил ее взглядом, и уходит, не бегом, не спеша, но так, как уходят навсегда. И каждый ее шаг по асфальту отзывается в моей голове, как гвоздь по стеклу, как последняя затяжка перед отсроченным приговором. Я не двигаюсь. Стою. Сигарета догорает в пальцах, обжигает кожу, но я не шевелюсь, потому что боль снаружи — ничто, пустяк, по сравнению с тем, что происходит внутри. А внутри все к черту. Все переворачивается. Как будто мир, который я хоть как-то держал на своих кулаках, на своей злости, на своей силе — вдруг треснул. И я остался там, в этой трещине. Один.

Катя