Я так и не трахнул Елену. Она кричала подо мной, извиваясь от боли и лихорадочно сжимая мои пальцы изнутри, пока я драл на части её тело, вспарывая белую кожу, наблюдая, как густая жидкость окрашивает ненавистный белый цвет в чёрный, как заполняется комната металлическим ароматом её крови. Сжимал пальцы на тонкой шее и рычал от удовольствия, глядя, как закатываются её глаза в предсмертных конвульсиях. Она царапала мою руку когтями, а я кончал от вида её мучений. Да, малышка, я самый настоящий больной ублюдок, получающий удовольствие только от боли партнёрши. Ублюдок, неспособный заставить себя поцеловать женщину. Первой и последней, кого я целовал, была Виктория Эйбель. Десятки лет назад. Оттрахать — да. Ласкать до изнеможения — да. Заставить выть в агонии — да. Но не целовать. Только не ту, чьих губ касались другие мужчины. Моё извращенное табу. Даже с Викки. Я не хотел смешаться на её языке со вкусам других мужчин. Не мог касаться ее губ губами, потому что это важнее секса, это акт любви, а не похоти, и я не готов отдавать ее той, кто не заслужила даже моей привязанности… я хотел, дьявол, как я хотел ворваться в ее рот языком и пожирать горячее дыхание, пить стоны и крики, ласкать ее губы, кусать, терзать…и, бл**ь, не мог. Я не хотел признать ни ей, ни себе, что люблю эту суку до сих пор. Словно именно поцелуй мог сломать мою дикую жажду мести.
Надо было тогда же её и убить. Сам не знаю, почему этого не сделал. Хотя, нет, знаю. Даже тогда мысли были заняты Викторией настолько, что я попросту застегнул ширинку и, оставив шлюшку на диване, поехал домой. Поехал, понимая, что своей последней пыткой навсегда стёр всё хорошее, что когда — то было между нами. Да, и плевать. Мне не нужно наше прошлое. Я давно решил, что нарисую ей новое будущее, дорогу в Преисподнею, вымощенную её слезами и кровью!
Мне не хотелось открывать глаза. Я так и лежала с закрытыми веками, чувствуя его присутствие. Его запах, его дыхание. Зачем он здесь? Смотреть, как мое тело борется со смертью? Наслаждаться моей болью? Или добивать меня словами, резать ими на части снова и снова.
Нет…физическая боль, причиняемая кем — то, не так ранит, как слова. Именно словом можно вывернуть наизнанку, выпотрошить все внутренности, искромсать сердце, измельчить в порошок, сжечь душу. Умертвить. И при этом не прикоснуться и пальцем. Если он думает, что причинил мне боль, разрезая мою плоть, то он ошибается. Он резал меня словами, ненавистью, презрением и равнодушием, цинизмом. Они вонзались в сердце как иголки, они протыкали его насквозь, и оно кровоточило, пульсировало, сжималось, пытаясь остановиться и билось…проклятое. Иногда вынесение приговора страшнее его исполнения. Он провел у моей постели много часов, все то время, пока я звала Смерть…она сидела рядом в его обличии и не забирала меня.
Я выныривала из беспамятства, чувствовала его рядом и снова проваливалась в небытие.
Когда — то, когда я была маленькая, и умирала от пневмонии, в нашем старом доме меня держало на этом свете только одно — мой Рино, который там, внизу, гремел цепями и ждал меня, я физически чувствовала, что ждал. И сейчас, спустя столько лет, он снова держит, не дает уйти, но теперь только для того, чтобы оттянуть мою агонию и насладится ею сполна самому.
Он говорил мне о клятвах и обещаниях…о тех самых клятвах, которые мы произносили вместе, смешивая нашу кровь по самому древнему ритуалу, который я нашла в книгах отца.
Если это действительно был настоящий ритуал, и он знал об этом, то почему он бросил меня? Почему он оставил меня там умирать от тоски, выдирать клочьями волосы, ломать ногти и резать вены. Почему он бросил меня тогда…меня и нашего нерождённого ребенка? Моего малыша, которого я любила только потому, что любила его отца, которого желала даже несмотря на то, что он убивал меня, как и его отец сейчас. Ребенка, которого я вижу в кошмарах наяву уже столько десятков лет. Которого вижу в чужих детях, слышу его плач изо дня в день, истязаю себя, представляя, каким бы он мог вырасти, какое имя я бы выбрала для него, каким бы было его личико, его волосы…он называл бы меня «мама»? От этих мыслей я сходила с ума. И каждый день в ушах голос моего отца, что, если бы Рино вернулся, наш малыш бы выжил.
Из — под опущенных ресниц потекли слезы…Он ушел, а я свернулась калачиком на постели и беззвучно, в который раз, оплакивала наше несостоявшееся счастье, и он смеет упрекать меня, он смеет меня ненавидеть после всего, что сделал со мной? Ему недостаточно шрамов на моем теле, в каждом из них его вина, его след. И он не мог не знать об этом. Не мог!!!
Неужели жажда мести отцу так сильна, что он готов убивать меня снова….Идиотка. Как я могу сомневаться? Конечно, сильна. Он использовал меня с самого начала для того, чтобы получить свободу, и я не винила его в этом. Каждый крутится, как умеет. Никто не в праве осудить Рино после стольких лет мучений и невыносимых страданий за то, что он использовал единственный возможный способ вырваться на волю — это разбить мне сердце.
Он знал, в какой Ад отправил меня даже тогда. Дочь профессора, которая трахалась и понесла от подопытного Носферату. На меня смотрели с брезгливыми усмешками, шептались у меня за спиной, и я терпела. Я гордо поднимала голову и носила это клеймо с честью, как и его ребенка в себе, как символ нашей любви. Я могла его понять и простить. Могла простить ему все, кроме смерти ребенка. Пусть он был не нужен ему, но он был нужен мне…Но МЫ не были нужны Рино, который почувствовал дурманящий аромат свободы. Он забыл обо мне, как только вышел за порог. Вычеркнул на долгие годы, чтобы окрепнуть и нанести сокрушительный удар по всем нам. Равнодушно вынашивая планы мести год за годом, пока я скатывалась на дно в наркотический дурман и не могла его забыть, пока мне мерещились детские голоса, босые маленькие ступни по полу во всех комнатах, заливистый смех не рождённого ребенка, он строил свою империю на моих костях и теперь он увенчает свою корону моей головой и заживет спокойно, уничтожив меня полностью, растоптав, испепелив и раздробив меня в порошок, в тлен.