Отшатнулась от него к самому краю, отпустив его руки. В висках зашумело от сигналящих неподалеку машин, от порывов ветра, завывавшего в стенах недостроенных на холме коттеджей. И от его слов. От того обвинения, которое звучало в них.

— На какой вокзал?

Обхватила себя руками и посмотрела в его глаза. Если он солжет, я увижу. Я же знаю его. Я ведь раньше знала его, как саму себя.

— На какой вокзал я должна была прийти?

"На вокзале было очень холодно. Так холодно, что меня всего пронизывало от ветра, от ледяных капель дождя и от того, что принял решение. Осознанное и скоропалительное. Оно стоило мне выбитых пальцев и искусанных изнутри щек. Понимал, что это гребаное предательство, но я так решил и не намеревался отступаться. Родители и без меня продержатся у Антона. Меньше народа — больше кислорода. Я не сказал им ни слова, когда уходил налегке, без вещей. Просто руки матери поцеловал, на отца угрюмый взгляд бросил и вышел за дверь, чтобы не вернуться. Они должны были уехать в тот же день в пять утра. Все было уже собрано и упаковано в баулы, в большие клетчатые сумки.

Двоюродная сестра матери, видать, минуты считала до нашего отъезда. После того, как наша квартира сгорела дотла, мы переехали к ней в ее несчастную двушку на окраине города. Свалились, как снег на голову. Правда, ненадолго. Уже тогда было принято решение ехать в Москву. Тарас, родной брат матери, обещал нас пристроить и отцу работу дать у себя на предприятии.

Я видел, как в глазах родителей появился иной блеск — надежды. С того момента, как все сгорело, я думал, что мать с ума сойдет, а отец уйдет в очередной запой. Но что-то изменилось именно тогда. Они вдруг увидели для себя призрачный шанс начать все сначала. Знали б они, что это всего лишь точка отсчета до того момента, когда от нашей семьи останутся только воспоминания и те — пропитанные болью. Не будет ничего с чистого листа — они едут в самое пекло.

Когда Артур пересчитывал мне ребра квадратными носками ботинок, пока четверо его дружков держали меня сзади, я смотрел на эту мразь и думал о том, что он плохо меня знает, если решил, что я отступлюсь от Нари, только потому что ему это не по нраву. Он и она. Одна семья. А для меня, как две разные вселенные. Он черная, а она ослепительно оранжевая, как солнце. Мое персональное солнце.

Насколько я ненавидел его, настолько же яростно я любил ее. Трепетно, нежно, трогательно. Сейчас я уже так не умею и вряд ли научусь снова. Мертвыми сердцами любить невозможно. Он плевал мне в лицо, что такие конченые козлы, как я, не нужны его сестре, что она сама не понимает этого, но очень быстро прозреет, и, что стоит ему вмешаться, моя мышка перестанет смотреть в мою сторону и будет брезгливо кривиться от звука моего имени. Ее семья была, есть и будет для нее на первом месте. А я просто ее игрушка. Она играется, пока ей позволяют родители, а могут отобрать, сломать и найти ей другую. КУПИТЬ любую другую — это резануло по нервам. Подходящую, на их взгляд, больше, чем я. Я ему не верил, харкал кровью, дергаясь в руках его головорезов, и смеялся ему в лицо. Трусливый червяк. Самому слабо было. Сыкотно. Конечно, я ведь ему челюсть на затылок выверну одним ударом. Зато впятером в самый раз. Меня это веселило. Я ржал, как ненормальный, пока он меня избивал, смотрел на него заплывшими глазами и хохотал. Он просто не понимал, насколько я чокнутый, насколько сильно я люблю его сестру и готов вытерпеть, даже если этот мудак танком по мне проедется. Мне есть ради кого… я б за нее сдох тысячу раз. Только он этого не поймет никогда. Не дано ему… Там, где своих женщин, как породистое животное, продают еще в детском возрасте для взаимовыгодной вязки с последующей прибылью, не знают, что такое слово "любовь".

— Что скалишься, мразь? Чтоб я через неделю твоей задницы здесь не видел. И семейство алкашей свое с собой прихвати.

— А один на один слабо было сказать, Артурик? Или страааашно? М?

Ударил мне под ребра кулаком, и я напряг пресс, принимая удар, чувствуя, как отдало резонансом в уже сломанные ребра, а потом выдохнул и снова рассмеялся разбитыми губами.

— Слабо-таки. И кто из нас мразь? Где твое хваленое благородство, честь или как оно там у вас называется? Ты у Нари спросил, чего она хочет?

— Нари не решает. Мы решаем. Понял? У нас другие законы. Наши женщины — не шалавы и родителей чтят.

— Ты хотел сказать безропотные овцы, которых выводят для случки с баранами с таким же окрасом, чтоб не портить шерсть?

— Молчи, тварь. Ни хрена ты не понимаешь. Не будет она твоей. Ясно?

— Я не отступлюсь от нее. Можешь танком по мне проехаться, я встану и все равно к ней приду.